От Редколлегии.
В День памяти жертв Холокоста издательство "Аргументы и факты" опубликовало беседу с двумя людьми, уцелевшими в Холокосте: Борисом Сребником и Анатолием Кочеровым. Полностью воспоминания этих людей и мамы Анатолия о днях, проведенных в оккупации, опубликованы здесь:
- Римма Кочерова. Каждый день мог стать последним... (посмертная публикация).
Уроки холокоста: воспоминания очевидцев о трагедии
>(АиФ 27.01.13)
Людмила Алексеева, Кристина Фарберова
Корреспонденты АиФ.ru встретились с людьми, выжившими в самых крупных гетто.
Известному экономисту, профессору Борису Сребнику, каждую ночь снится война. «Выстрелы, крики, я куда-то бегу и все ощупываю себя: не ранен ли?». Борис Владимирович посещал психотерапевтов, но все бесполезно - говорят, эти воспоминания не вытравить ничем.
Больше двух лет он прожил в минском гетто - самом крупном на территории бывшего СССР. Оккупанты разместили там больше ста тысяч российских и немецких евреев. Постепенно уничтожили всех, за редкими исключениями.
Погром начинается с кладбища
В комнате Бориса Сребника стоит старинная фотография - молодой,
улыбчивый парень, одетый в театральный костюм. Это практически начало
его семейного архива - снимков родных или собственного детства у него не
осталось. Когда началась война, Борису было семь.
Немецкая армия заняла Минск уже в конце июня. Сразу же издали приказ
коменданта: всем евреям собрать носильные вещи и пройти в дома на
указанных в письме улицах. В случае неповиновения - расстрел. После
переселения оккупанты приказали обнести район стеной - строить ее должны
сами узники нового гетто. Выходить из гетто не разрешалось. Остатки
ценностей и одежды тайком меняли у местных жителей, подходивших с другой
стороны колючей ограды. На картошку, муку - они уже стали предметом
роскоши.
Осенью начались погромы - оккупанты выбирали один из районов и полностью уничтожали всех его жителей. Первый погром провели 7 ноября, но слухи о нем появились гораздо раньше. Борис с родными жил в большом доме у старинного еврейского кладбища. Старшие члены семьи рассудили, что погромы должны начаться именно отсюда: чтобы трупы далеко не везти. Семья отправилась ночевать к знакомым, на Хлебную улицу. Но, оказалось, начать решили именно оттуда.
«Рано утром нас всех выгнали во двор старого хлебозавода, выстраивали в
длинные очереди, сажали в машины и увозили в неизвестном направлении.
Автомобили возвращались пустыми».
«Я помню эту очередь, помню, каким был уставшим, и мне очень хотелось
сесть уже в машину, покататься. Я просил об это маму, но как только
подходил наш черед, она кричала, что ее муж работает в лагере
специалистов. Мужчин „с профессией“ из гетто забрали и поселили
отдельно. По колонне прошел слух, что членов их семей не будут забирать.
Мама кричала, ее били прикладами, но она мужественно оттаскивала меня в
хвост очереди. И так несколько раз. А потом начало темнеть, закончился
рабочий день и немцы остановили погром. Они народ основательный -
работали четко по расписанию».
Из тех, кого увезли на машинах, в гетто больше никто не вернулся.
Жизнь в «малинах»
Скоро не стало и мамы Бориса - она тайно отправилась в русский квартал,
к знакомым: уговорить, чтобы они забрали сына. На тот момент он был
светловолосым и почти не имел выраженных еврейских черт. В гетто его
мама не вернулась - ее узнал полицейский, выдал немецким солдатам.
Помимо погромов, существовали и облавы: вламывались в дом, забирали
выборочно, по определенным признакам. Например, только подростков. Так
Борис лишился старшего брата.
В гетто не отмечали праздников - все позабыли о собственных днях
рождения. Главной радостью были встречи после погрома, люди выбегали на
улицу, приветствовали знакомых, оставшихся в живых. Трогали друг друга,
поздравляли.
Очень скоро немцы потребовали отдать все теплые вещи - единственную
валюту, на которую можно было купить продукты у местных жителей. В домах
стали организовывать «малины» - вырывали в полу ямы, куда прятали всю
целую одежду, сверху накидывали тряпья, задвигали кроватью - часто
единственной на комнату. А проживало там обычно 15–20 человек. Там же в
случае погромов прятались. Вход присыпали махоркой. «Я помню, однажды
все в очередной раз сидели в таком убежище, вырытым под кладбищем, в
страхе, панике и жуткой тишине.
У кого-то начал плакать ребенок, все начали шикать. Но младенец очень быстро замолчал. Не уверен, но кажется, его задушили. Ради спасения других».
Есть хотелось больше, чем жить
К концу 41 года вещей не осталось, есть было нечего. Начинался голод,
который вкупе с суровой зимой работал не хуже организованных погромов.
«Идет человек, от голода весь опухший, раздувшийся, и на ходу как бревно
какое-то падает. Секунда - и его не стало», - вспоминает Борис.
Мальчишками они прятались за кладбищенскими памятниками и смотрели, как
расстреливают военнопленных. Однажды рядом с пленными внезапно упала и
умерла лошадь: измученные люди бросились к ней, руками раздирали и
поедали плоть. Немцы стреляли, угрожали, но от лошади никто не отошел по
своей воле.
Борис показывает следы на руках - шрамы от колючей проволоки. Вместе с
другом Маиком они начали совершать вылазки из гетто. Это было запрещено
под страхом смерти, но есть хотелось больше, чем жить. Побирались у
местного населения, искали на помойках. Добывали гнилые картофелины,
вялые капустные листы - кому-то мусор, а кому-то - щи.
«Страшнее всего было, что выдадут. Мы пробирались по разрушенному Минску, за нами бежали белорусские мальчики и кричали „Жидята!“. К нам тут же подходили полицейские и требовали снять штаны. Спасало то, что мы были не обрезанные. Нас отпускали».
Местное население евреев своими союзниками не считали - первый еврейский
партизанский отряд появился только в 1942 году. Наоборот, оголодавшие
белорусы устраивали набеги на гетто - требовали драгоценности, потому
что «у жидов же всегда есть золото». Чтобы защититься, рядом с каждым
домом вешали рельс, при появлении мародеров с его помощью били тревогу,
вызывали охрану гетто. С мародерами немецкие солдаты расправлялись
беспощадно - право на насилие они признавали только за собой. Военная
ревность. «А одного мародера, захваченного прямо в нашем доме, было
ужасно жалко», - вспоминает Борис.
На его глазах ежедневно кого-нибудь убивали. Он жил рядом с кладбищем.
Трупы привозили и сбрасывали в огромные ямы. Иногда среди них были еще
живые, но раненые люди. Ямы, чуть присыпанные землей, шевелились.
Подойти, найти, помочь - страшно и почти непосильно.
Еврейские партизаны
Люди умирали, гетто сужалось, выживших переселяли в другие дома.
Отдельно поселили около 30 тысяч евреев из Германии, местные называли их
«гамбургскими»: говорили, им пообещали, что депортируют в Палестину,
сказали, взять с собой только ценности. Это гетто не просуществовали и
года - всех уничтожили за короткий срок.
В белорусском гетто погромы устраивали все чаще. Борис никогда не ходил
за территорию гетто один, только с другом Маиком, но однажды утром Маик
идти отказался: у него была порвана обувь. «Мне ужасно не хотелось
уходить просит милостыню, я чувствовал, что иду, как на Голгофу, -
вспоминает Борис Владимирович. - Но еда была нужна, не мог отказаться.
Вернулся вечером на пустое место - гетто уничтожили окончательно, всех,
кто там был, убили».
Восьмилетний Борис был в отчаянии, шел по городу с твердым намерением
сдаться: не представлял, как и где жить одному. Внезапно встретил
знакомых, Иосифа Левина и его младшую сестру Майю, переживших погром
гетто. Иосиф знал, как пройти к партизанам. Три дня они искали по городу
выживших евреев - набралось 10 человек, все - дети и подростки.
Направились в лес. Придумали даже стратегию: идти попарно, на отдалении
друг от друга, оккупантам говорить, что направляются в деревню к родным.
Шли босые, голодные, скоро остались почти без одежды - забирали
деревенские мальчики, у них не было и того. Ссорились и между собой. «Мы
же были дети», - вспоминает Борис. Однажды после ночевки отряд ушел,
оставив его спящим - самого маленького воспринимали как обузу. Борис
проснулся, кричал, плакал. Потом побежал. Чудом оказалось, что в верном
направлении. Догнал.
«Когда мы через трое суток подошли к партизанской зоне, был конец дня,
уже заходило солнце, - вспоминает Борис. - Внезапно из кустов выходят
полицейские в форме, молодые ребята, мы начинаем им рассказывать свои
басни, они в ответ: знаем, вы жиды, сейчас будем вас расстреливать. И
поставили к кустарникам лицом, начали щелкать затворами. Никто не
плакал, не просил отпустить. Помню только свою горькую детскую обиду: на
кой-черт было столько лет мучиться, чтобы вот так закончить. А потом они
сказали: шутка, ребята, мы партизаны. Никто из нас не повернулся. Потом
они достали селедку, спросили, есть ли у нас хлеб, и уже тогда мы им
поверили».
Воспоминания о еде - самые приятные. Картошка с молоком, которой кормили партизаны в первый вечер в отряде, гороховый суп в доме, куда Бориса как-то пустили на постой. Пора было уходить, но там начали готовить еду. Мальчик прятался на печи, «манкировал», искал способы остаться. Гороховый суп он любит до сих пор, хотя тот - так и не попробовал.
Холокост, которого не было
Уже после победы через село, где размещался патризанский отряд,
проходила советская воинская часть. Русский танкист спросил ребенка,
откуда он. Узнал, что из Минска и забрал с собой - было по пути их
наступления. Вместе с другими детьми Борис добрался до разрушенного
города. «Помню, как мы стояли посреди развалин, к нам подошел мужчина,
сказал: «Лучше бы на Украину поехали, там хотя бы хлеб есть». Где
находилась эта Украина никто из детей, конечно, не знал. Пошли искать
советскую власть, набрели на военкомат. Получили направления в детский
дом: борьба за выживание продолжилась уже там. Голод, холод: «бывает,
спишь под тоненьким одеялом, в помещении без отопления, в одежде.
Просыпаешься голым: все сняли товарищи по несчастью».
«Когда я узнал про закон Димы Яковлева, мне захотелось лично встретиться
с этими депутатами, рассказать им, что такое детский дом, потому что
они, кажется, не в курсе», - рассуждает Борис Владимирович, сейчас -
работник Высшей школы Российской Федерации, член Нью-Йоркской академии
наук. Тогда - обычный беспризорник. Никакой компенсации и льгот дети из
минского гетто не получили - вплоть до перестройки явление Холокоста в
СССР не признавали. Да и сознаться, что жил в гетто, было страшно.
Узников концлагерей иногда репрессировали уже на Родине.
«В 1990м году я был инициатором создания „Ассоциации несовершеннолетних
узников гетто“, - рассказывает Борис Владимирович. - Чтобы хоть как-то
сберечь память обо всем, что было. Зачем? Ответ очень банальный. Если мы
забудем, все может повториться снова. Я по долгу службы работаю со
студентами, и они про войну 1812 года знают больше, чем про Великую
Отечественную. После ВОВ мы растеряли много важных воспоминаний: потому
что о них запрещалось говорить». Борис Владимирович рос в то поколение,
когда фраза "20 лет без войны" казалась мечтой - Русско-Японская, Первая
Мировая, Советско-Финская, Халкин-Голл. «Сейчас живут люди, которых ни
одна война не коснулась. И мне немного страшно, что они ценят мир
гораздо меньше, чем мы».
На столе - написанные им учебники по экономике,
и «История города Глупова» любимого писателя Салтыкова-Щедрина.
«Читаешь, и понимаешь, в стране столько всего происходит, победы,
поражения, но, по сути, в сознании ничего за 200 лет не поменялось. И
антисемитизм, кстати, до сих пор живет и здравствует - то, что
культивировалось тысячелетиями, не так-то просто изжить».
В огне войны под Польшей
Для профессора, кандидата технических наук, заведующего кафедрой
автоматики МГУДТ Анатолия Кочерова война началась в три года. Июнь 1941
года они с матерью Риммой Финкенфельд встретили в огне боевых действий в
Польше, под Белостоком. В течение трех лет, пройдя лагеря и тюрьму
гестапо, оказывая посильную помощь партизанским отрядам, мать и сын
пытались выжить.
В 1936 году
еврейка по национальности Римма Финкенфельд вышла замуж за русского
военного Василия Кочерова. Через два года родился сын Толя. В 1940 году
Василий получил назначение замкомполка по технике и отбыл в восточную
часть Польши - местечко Крынки, под Белостоком, занятое русскими
войсками. Спустя год его жена с ребенком из Москвы выехали вслед за ним.
«Чем-то встревожен. Не буду
спрашивать, - так хоть на время забыть плохое, быть вместе, как я могла
так долго быть в разлуке, - пишет в своих дневниках, которые позже будут
опубликованы в книге "Каждый день мог стать последним..." Римма
Финкенфельд. - Не вытерпела, спросила, что случилось. «На улице с утра
были вывешены фашистские флаги. Прости меня», - тихо промолвил он. За
что простить? Молчание. Только потом поняла.
Тревожно, кругом незнакомое, чужое. На базаре сегодня
крестьянка отказалась продавать масло старой женщине, «прочь, жиды»,
говорит. Обратилась ко мне: а вот пани продам. Я убежала. Если бы она
знала, что я за «пани». Страшно. «В 8 вечера пришел Вася. «Собирай,
Римок, вещи – война!» Я в тот момент почему-то ничего не почувствовала,
стала молча одеваться. Вася подошел, обнял: прости, я знал, что будет
война, но не думал, что так скоро. Пожить хотел с вами хоть лето, а
осенью отправил бы вас к отцу. Будут эвакуировать семьи всех офицеров».
Долгая дорога в Крынки
Но пожили Кочеровы совсем немного. «В середине июня уже все знали, что
начнется война. Семьям офицеров уезжать было неприлично. Это считалось
паникерством, - рассказывает Анатолий. - Мама была убежденной
коммунисткой, и попытки эвакуировать ее ни к чему не привели. Последний
раз они с отцом виделись в конце июня. А потом все». На газогенераторной
машине Финкенфельд с маленьким сыном и еще несколько человек двинулись
на восток, в Барановичи. Ехали ночью под непрерывной бомбежкой,
периодически оставляя машину и скрываясь в лесу. «Осколок бомбы
рикошетом отскочил от дерева и ранил меня в грудь. Мама меня
перевязывала. У меня шрам до сих пор остался, - говорит Кочеров.
Я помню, как мы вышли на Волковыскское шоссе - это было самое страшное. По обочине вдоль дороги тянулась вереница раскуроченных машин. Горючее кончилось, и водители просто бросили их здесь. Рядом вповалку лежали раненые с раздробленными конечностями, в грязи и крови, посиневшими губами просившие смерти: пожалей меня, добей, чтоб не мучился. А потом немцы высадили десант. Германские солдаты в нашей военной форме пристреливали русских раненых. Мы ушли с этого шоссе в лес».
Анатолий Кочеров бережно достает из
конверта свернутый лист пожелтевшей от времени бумаги. «На станции
Барановичи нас задержал немецкий патруль комендатуры. Это мамино
временное удостоверение. Датировано 24 июля 1941 года. Оргкомендатура
Барановичей.
Здесь написано, что мама должна содержаться в лагере и
выполнять все работы. В Барановичах ее гоняли на разбор разрушенных
домов. Так было где-то до сентября. А потом посадили в теплушку и под
конвоем целый эшелон отправили на Запад, в Польшу, в лагерь. На станции
Берестовица нам с мамой удалось уйти. Тогда у немцев еще не было такой
охраны. Они были уверены, что все закончится победой. Мама дошла до
ближайшей станции и пошла обратно в Крынки. Дорога туда – 26 км пешком».
«Я никогда не забуду этой картины: мы идем вдвоем по лесу – только я и мама. И вдруг прямо на нас - три танка. Мама замерла и прижала меня к себе. Встала перед надвигающимися боевыми машинами, лицо мне закрыла. Вдруг, не дойдя до нас каких-то 30 метров, танки разворачиваются и съезжают на шоссе. Спасло только то, что она не побежала. Иначе нас бы срезали пулеметами».
В пустые карманы кладу патроны
В октябре 1941 года Финкенфельд с сыном добирается до имения Рудава.
Хозяева дома – Анна и Ян Гутаковские – оставляют их у себя. Поселили
женщину с ребенком во флигельке, рядом с костелом. Через месяц приехали
немецкие солдаты - охранять оставленный русскими склад с оружием.
Финкенфельт, посоветовавшись с Гутаковскими, идет к ним работать
уборщицей и поварихой. Там она знакомится с немцев Матиасом Доренкампом.
«Думаю, как попасть на склад, - размышляет в дневнике Римма. - Мне
подсказывают: предложи немцам откармливать гусей к рождеству, это
делается вручную, две недели такой кормежки и гусь готов. Уговорила. Два
раза в день, надев пальтишко с карманами, полными гороха, кормлю гусей:
руками раскрываю клюв и вкладываю горох. В пустые карманы кладу
патроны». «Матиас ненавидел Гитлера. При первой встрече он сказал моей
матери: Москау гут, Гитлер капут! Это был 1941 год. Да, среди немцев
были люди, которые понимали, что Гитлер ведет Германию к гибели. С
помощью Матиаса мама смогла доехать до Крынок, чтобы взять там теплую
одежду».
«Мороз за 30 градусов. Крынки. Перед нами два двухэтажных дома без окон, темно, но слышно какое-то пение, - пишет Финкенфельд в дневнике. - Страшное зрелище: сидят, лежат, стоят люди, но они в большинстве своем уже мертвые, обледенели - это гетто, еврейское гетто Крынок. Ледяной дом, в молитвах немногих живых только одна просьба - послать смерть». В январе 1942 сменился состав немецкой вахты. Римму с сыном на санях повезли сначала в Хомутовцы, а затем в Берестовицу - «на опознание». «Когда я родился, мамин отец сделал мне обрезание, как и положено еврейским детям. Таким образом, я стал для мамы опасным. Меня выследили и донесли, - вспоминает Анатолий. - В Берестовицах нас привели к врачу. Он посмотрел меня, дождался, пока немцы выйдут из кабинета, и сказал моей маме: откажитесь от сына! Он опасен для вас, он вас выдаст! Но мама взяла меня на руки, крепко прижала к себе и заявила, что никогда этого не сделает. Когда немец вернулся, врач сказал ему, что это родовая травма и никакого отношения к евреям мы не имеем. Позже я узнал, что Ян Гутаковски пошел к немцу и дал ему золотую пятерку и кольцо. Он выкупил нас. Маму выпустили. Но нужно было уходить, стало известно, что составлен список подозрительных лиц, и мы в него входим».
Толя капут!
У Гутаковских были родственники в Белоруссии. В марте 1942 Финкенфельт с
сыном садится в поезд на Белосток, оттуда пешком до Вильнюса и дальше -
до железнодорожной станции Бигосово. Здесь Римма Финкенфельд осталась
работать уборщицей.«Однажды я взобрался на крышу вагона и начальник
станции Хоппе толкнул его. Я упал, к счастью, не на рельсы, но все же
сильно разбил голову, глаза заплыли кровью. А маме Хоппе крикнул: Толя
капут»!
«Привезли евреев в Дриссу, заставили вырыть ров, заживо сбросили всех – с детьми, стариков, женщин, - засыпали ров землей, земля двигалась, стонала, тогда пустили грузовики по этой стонущей земле. На эту казнь согнали местных жителей, - пишет в своем дневнике мать Анатолия.
Римма Финкенфельд получала за работу на станции два кг отрубей в неделю. Стирала дополнительно белье немцам - за сахарин, мыло, безделушки. В воскресенье вместе с другими женщинами отправлялась за Двину, в Латвию, и там меняла свои услуги уборщицы на хлеб, картошку, горох. Поскольку она блестяще знала немецкий, ее обязали переводить пленным приказы шефа депо и его охраны, а потом к ней стали обращаться и местные жители, которым нужно было о чем-то поговорить с военными. «Бигосово - это очень важная узловая станция: днем и ночью шли составы на фронт и обратно, - поясняет Анатолий. - Моя мама была большим патриотом. Через несколько недель она установила в Бигосово связь с партизанами. Поезда подрывали, составы шли под откос. Немцы заподозрили ее в связях с партизанским движением. В декабре 1943 года за мамой пришли гестаповцы. Подозревали, что она еврейка, и что помогает партизанам. Нас предал кто-то из своих. Местные, которые служили немцам. Хуже немцев они были. Посадили в грузовую машину и привезли в Дриссенскую тюрьму. Помню большую холодную комнату с решетчатыми окнами без стекол».
Все на мне было мокрым от крови
«Накануне второго вызова приснился сон: ко мне на свидание пришел отец,
- пишет Римма в своем дневнике. - В добрых глазах - жалость и грусть, в
украинской соломенной корзине - еда, сверху лежал большой пучок зеленого
лука. Рассказала женщинам, истолковали однозначно: будут слезы. В
полдень вызвали на допрос».
«Мама
подверглась страшным пыткам, - нехотя вспоминает Анатолий Кочеров. -
Меня подвесили в петле перед ней, чтобы она призналась. У меня после
этого было растяжение позвонка, даже след остался. Мне было всего пять
лет. Но мама - железный человек». «Увели меня в другую комнату,
заставили принять таблетку (я поняла, чтобы не слышать моего крика), -
описывает эту сцену в своем дневнике Финкенфельд. - Острая боль,
темнота, кровь потекла к ногам. Но самое страшное было впереди. Схватили
Толю, накинули петлю на тоненькую шейку… Увидела его глаза, услышала:
«Мамочка, не хочу!» Бросилась к нему, сильный удар, снова темнота.
Пришла в себя от ударов, - лежала на полу, рядом плакал сын, живой,
увидела тоненькую струйку крови, которая текла из носика сына. В камере
женщины помогли лечь. Все на мне было мокрое от крови, на шее вздулся
рубец, болела поясница и раненая грудь. У Толи была рассечена бровь,
разбит нос». Финкенфельд заверила немцев, что она не еврейка, и что у
нее есть друзья в Германии - женщина сослалась на адрес и контактные
данные Матиаса Доренкампа. Кроме того, директор депо, в котором она
работала, написал письмо с просьбой отпустить ее, потому что «без пани
Риммы плохо - работа останавливается». Ее отпустили утром 10 февраля
1943 года, выдав временное удостоверение личности. «Мама была невысокого
роста, худенькая блондинка с голубыми глазами. Носила такую белокурую
корону на голове. С рыжинкой, - улыбаясь, добавляет Кочеров. - И
блестяще знала немецкий язык. Никто не принимал ее за еврейку, это нас и
спасло».
В феврале 1943 в Бигосово пришел карательный отряд по борьбе с партизанами. Сжигали целые деревни: загоняли в сараи стариков, малышей, больных, женщин, запирали и жгли. Часть населения пригнали на станцию - за колючую проволоку. Близлежащие к Росице, Сарии деревни были полностью сожжены, погибли все. «После ухода карателей наша соседка Стефа Колосовская попросила мою маму проводить ее в Росицу - найти и похоронить останки ее родителей. Глазам предстало страшное зрелище: пепелище, трубы, обгоревшие развалины. Стефа нашла какой-то лоскуток, который приняла за платье матери, собрала горсть земли, вырыла небольшую ямку и закопала. Маме Стефы было всего 54 года. В апреле - мае мама вместе со мной ушла в лес. Несколько месяцев мы жили в шалаше под Бигосово. 18 июня 1944 года в эти места пришли наши войска. Мы вышли. После мамой сильно заинтересовалось КГБ. Единственная еврейка, которая осталась живой в этом районе. Кроме того, она работала у немцев. Маму вызывали на допросы. Но партизаны дали все документы, подтверждающие, что мама была своим разведчиком». Кочеровы-Финкенфельд вернулись в Москву в конце 1944 года. Уже здесь до них дошло письмо от некого Прокопа Войтовича, который утверждал, что в начале ноября 1941 года в его дом в деревне Кончицы, недалеко от Пинска, зашли под вечер трое русских военных, бежавшие из лагеря. «Один из этих военных был мой муж, он оставил в семье адрес своей мамы - в городе Егорьевске. Ушли они на юго-восток, вскоре после ухода в той стороне началась перестрелка. Это все, что я знаю о своем муже», - заканчивает историю своего дневника Финкенфельд.
Шесть лет назад, в
сентябре 2006 года Риммы Финкенфельд не стало. Небольшую книгу «Каждый
день мог с
тать последним» сын Анатолий подготовил и опубликовал по ее
дневнику. В тот же год он подал документы в иерусалимский мемориальный
комплекс катастрофы Холокоста - ЯдВа-Шем на признание Анны и Яна
Гутаковских «Праведниками мира». В 2007 году он получил письмо, в
котором сообщалось, что звание им присвоено «за спасение еврейки
Кочеровой Риммы с сыном». «Это история о том, как мы выиграли войну не
только силами наших солдат, но и силами женщин, которые боролись с
захватчиками и смогли вынести на своих плечах все это, - в заключении
говорит Кочеров. - Мы с мамой спаслись за счет того, что люди помогали
нам. Говорят, что русские такие, сякие - ничего подобного. В большинстве
своем - очень добрые люди.
Я
рассказывал о своей истории студентам. Они внимательно выслушали меня,
затем повисла тишина и
раздался вопрос: Анатолий Васильевич, а вот
сейчас вы себя чувствуете евреем или русским? Я ответил, что если я
вижу, что несправедливо обижают еврея - я еврей. Если русского - я
русский. Араба - значит, я араб. Нормальный человек будет реагировать
только так».
Каждый год жизнь в Израиле замирает на две минуты – так в стране отмечают День памяти жертв Холокоста. Воют сирены воздушной тревоги, пешеходы останавливаются, водители выходят из машин, и все склоняют головы в память о шести миллионах жертв нацистского геноцида, который уничтожил треть мирового еврейства.
Для израильтян из всех слоев общества, двухминутная дань – подходящий момент вспомнить жертв Холокоста, но болезненные воспоминания не оставляют их круглый год.
Сотни тысяч выживших добрались до государства Израиль после войны и помогли построить новую страну. Израиль с менее чем 200,000 выжившими, что до сих пор среди нас, по-прежнему является домом для крупнейшего сообщества такого рода в мире.
Ашер Ауд (Сирадски), 86 лет (Польша): женат, трое детей и десять внуков. Пенсионер, работал в компании, производящей оружие.
Одиссея Ашера – настоящая история ужасов Холокоста. Он был разлучен с родителями, братьями и сестрами в родном польском городе Здуньска Воля, жил в гетто Лодзи, прежде чем его депортировали в лагерь смерти Освенцим.
Там он избежал газовых камер и крематория, и после долгого заключения, пережил пресловутый марш смерти по снегу к Маутхаузену, где тех, кто отстал, расстреливали на месте. После войны он сел на корабль, направлявшийся в Святую Землю, где он сделал все возможное, чтобы забыть прошлое.
Ауд - один из шести выживших, выбранных для зажжения символического факела на официальной церемонии в честь погибших.
Из его воспоминаний самым болезненным было расставание с матерью в возрасте 14 лет. Это был сентябрь 1942 года. Нацисты загнали еврейскую общину на местное кладбище и готовились депортировать их. Его отца и старшего брата уже забрали, и он остался с матерью и младшим братом, Гавриэлем.
«Я помню, посмотрел вниз и увидел, что стою на надгробной плите моей бабушки, - вспоминает он. - Немцы ходили среди нас, едва завидев мать с ребенком, они вырывали ребенка из ее рук и бросали в кузов грузовика».
Именно тогда он понял: жизнь, какой он знал ее, закончилась.
«Я огляделся и сказал: «Мама, тут нас разделят», - вспоминает он.
Вскоре их заставили пройти через два ряда немецких солдат. «Я даже не чувствовал, когда немцы били меня, но всякий раз, когда они наносили удар по матери и брату, мне казалось, что они режут меня заживо», - сказал он.
Шмуэль Боглер, 84 года (Венгрия): женат, двое детей, пять внуков. Полицейский на пенсии.
Шмуэлю Боглеру так и не довелось попрощаться с семьей – как и многие евреи венгерской общины, он оказался в Освенциме. Из 10 детей в семье, один умер молодым, трое сбежали, и еще трое были отправлены в трудовые лагеря. Боглера с родителями, братом и сестрой затолкали в грузовик. После пяти дней на фоне зловония человеческих экскрементов, они прибыли в печально известный лагерь смерти.
«Первое, что они сделали – избили нас и отделили женщин от мужчин. Это произошло так быстро, я не мог даже попрощаться с матерью и сестрой», - сказал он.
Следующим его покинул отец, которому Йозеф Менгеле, решавший, кто будет жить, а кто умрет, велел пойти налево. «Я помню, как он просил: «Я еще молод, я могу бегать, я могу работать». Но и это не помогло», - вспоминает Боглер.
Они с братом остались одни. Они пережили Освенцим, где он живо помнит крики еврейских заключенных, горевших заживо, и запах их обугленной плоти. «Я не знаю, были ли среди них мать и отец. У меня нет сведений о том, как они умерли», - сказал он.
Братьев перевозили из одного лагеря в другой, и он помнит, что оба они были постоянно голодными и завшивевшими. В конце концов, они были освобождены из концентрационного лагеря Бухенвальд, и Боглер позже приехал в Израиль, где он воевал в войне за независимость 1948 года.
«Мне до сих пор снятся кошмары, - сказал он. - Всего две недели назад мне снился сон, что меня снова везут в лагерь смерти».
Хотя он больше не исповедует иудаизм, Боглер по-прежнему ходит в синагогу в честь своего отца, чья борода и пейсы были сострижены нацистами в унизительной форме.
«Плохо то, что нет еврейской могилы для моих родителей, к которой я мог бы приходить», - сказал он.
Яков Филипсон Армон, 76 лет (Нидерланды): женат, двое детей, один внук. Работал на оборонное предприятие.
Якову Филипсону Армону было всего два года, когда его родная Голландия была захвачена нацистами, а три года спустя он был вынужден прятаться, как его более известная соотечественница Анна Франк. Пятеро детей его семьи были рассеяны в числе различных неевреев, которые рисковали своей жизнью, чтобы защитить их.
Его история в основном была воссоздана по документам, показаниям других свидетелей и нескольким случайным воспоминаниям. «Помню, что плакал и был насколько голоден, что не мог заснуть», - сказал он.
Он помнит, как немецкие солдаты выбили дверь в доме семьи его покровительницы, Кит Винкель.
«Они ворвались в дом и начали искать документы, переворачивая мебель и срывая обои. Один солдат стоял и смотрел на меня. Я сидел, не смея пошевелиться. Я был так напуган, что почти не мог дышать», - сказал он. Потом голландский полицейский, который сопровождал немецких солдат, сказал, что увидел что-то в другой комнате. Он отвлек солдат, и, вероятно, спас мне жизнь».
Его мать, которую тоже прятали, пережила войну. Позже она вспоминала, что последнее, что она сказала ему, прежде чем передала его опекуну, было: «Помни, что ты - еврейский мальчик, гордись этим».
Только 13 из его 100 родственников выжили. Его отца, который прятался на чердаке, «сдали» нацистам, и позже он умер в лагере смерти Собибор.
Эстер Коффлер Пол, 82 года (Галиция, сегодня - Украина): замужем, трое детей, девять внуков, трое правнуков. Домохозяйка.
Когда Эстер Коффлер Пол вспоминает, через что прошла в Холокост, на ум ей приходит сестра. В 1941 году, когда нацисты вторглись в их родной город Бучач на территории нынешней Украины, Пол было 8, и ее сестре Нунии - 10. Их мать умерла еще до войны, отца вместе с другими 700 еврейскими мужчинами убили нацисты.
О девочках заботились бабушка и дедушка. Дядя, который был инженером, построил подземный бункер под домом, с туннелем, выходившим в сквер.
Когда нацисты стали стучаться в дверь, бабушка и дедушка остались, чтобы закрыть и спрятать люк, через который спаслись девочки. «Они пожертвовали собой, - сказала она. - Немцы схватили их и прекратили поиски».
В течение следующих нескольких лет они были в бегах, спали в поле, питаясь огрызками. Когда русские захватили город, они вернулись домой, но вскоре немцы его отбили. На этот раз девочек поймали на улице и передали в гестапо.
«Они спросили, как меня зовут, и я сказала «Ромка Вочик». Не знаю, откуда оно взялось, меня просто осенило, - сказала она, объясняя его нееврейское звучание. – Это имя меня спасло».
Ее сестра не смогла солгать, боясь, что попадется на обмане. «У нее был акцент, и ей было страшно»,- говорит Пол.
Это решение стоило ей жизни.
«Я верю в судьбу,- говорит Пол. – Меня оберегала какая-то высшая сила. Я не знаю, как это объяснить».
Мириам Розенталь была на четвертом месяце беременности - голодная, смертельно уставшая, замерзшая, грязная и перепуганная - когда у дверей барака в Аушвице появился офицер СС в огромных черных сапогах и новой форме с громкоговорителем в руках.
Он прокричал, чтобы все беременные женщины построились. Построились, построились - ваши порции еды увеличиваются вдвое.
«Можете себе представить? - спрашивает Мириам.- Даже те женщины, которые не были беременными, встали в строй. Я стояла рядом с моей двоюродной сестрой, которая была младше меня, и не торопилась следовать их примеру. Сестра сказала: «Мириам, что ты делаешь?»
«Но меня что-то сдерживало. Кто-то за мной наблюдал. Мне кажется, это, возможно, была мама или сам Господь. 200 женщин встали в строй и все 200 отправились в газовую камеру. Я сама не знаю, почему я не вышла».
«Я спрашивала об этом раввинов. Я спрашивала очень уважаемых людей, но никто мне не ответил. Если вы верите в Бога, считайте, что это сделал Бог. Если вы верите, что это были мои родители, значит это были они - лично я так и думаю».
«Мои родители были очень хорошими людьми, щедрыми и добрыми. Может быть, именно ради них, из-за них я не вышла вперед. Я спрашивала себя об этом каждую ночь, когда лежала в постели».
Ее родители до сих пор находятся в столовой ее опрятного дома на севере Торонто. Глаза Мириам наполнились слезами. Рассказы о тех далеких днях разрывают ей сердце. Она помнит каждую мелочь. «Каждый шаг». Весь ужас. Возможно, ее тело разъедает артрит, ее ноги почти не слушаются, шея болит и в воскресенье ей исполнится 90 лет, но Мириам помнит все.
«Я еще пока не страдаю старческим слабоумием»,- улыбается она.
Решение Мириам не вставать в строй стало только началом, а вовсе не концом ее истории. Она пережила еще много таинственных поворотов судьбы, которая в последние месяцы Второй мировой войны на опустошенных просторах нацистской Германии помогла семи беременным еврейским женщинам встретиться в Кауферинге, недалеко от Дахау, где позже появятся на свет семь еврейских младенцев.
Немцы уничтожили более миллиона еврейских детей. Немцы считали их бесполезными ртами, которые необходимо кормить, поэтому детей они убивали одними из первых, наряду с больными и стариками. Некоторых детей использовали для проведения медицинских экспериментов, но новорожденных умерщвляли при рождении.
Спустя почти 70 лет после окончания войны семеро еврейских детей, рожденных в Кауферинге - три мальчика и четыре девочки - семеро самых юных спасшихся жертв Холокоста до сих пор живы и находятся в разных точках мира.
«Вот мой чудом спасшийся младенец»,- сказала Мириам, остановившись на середине фразы и улыбнувшись вошедшему в комнату 67-летнему «младенцу» Лесли.
«А вот моя чудом спасшаяся мама»,- улыбнулся ей в ответ Лесли Розенталь.
Мириам Розенталь, в девичестве Мириам Шварц, родилась в городе Комарно в Чехословакии 26 августа 1922 года и была самой младшей из 13 детей в семье. Ее отец Яков был фермером.
«Меня баловали,- рассказывает она.- У меня было прекрасное детство. Я постоянно спрашивала у мамы, когда придет моя очередь выходить замуж».
Мириам вместе со своей матерью Лаурой встретились со свахой из Мискольца в Венгрии. Проглядывая записную книгу свахи, где была собрана информация о достойных холостяках, Мириам нашла своего Кларка Гейбла - красивого, как кинозвезда, сына торговца скотом - его звали Бела Розенталь. Молодые люди поженились в Будапеште 5 апреля 1944 года. Мириам приколола розу к вороту своего платья, чтобы прикрыть желтую звезду Давида.
Их медовый месяц оказался коротким. Спустя несколько коротких месяцев после свадьбы Белу отправили в трудовой лагерь, а Мириам - в Аушвиц. Затем ее перевели в Аугсбург на работу на фабрику Мессершмитта. Тем временем ребенок, которого она носила, рос.
Однажды на фабрику пришли два офицера СС с рычащими собаками на поводке и потребовали выдать им беременных женщин. Они повторили свое требование второй раз.
«Я должна была поднять руку, - рассказывает Мириам.- Беременность уже была заметна, и, если бы я не подняла руку, всех этих женщин убили бы. Как я могла не поднять руку? Девушки рыдали, провожая меня. Офицеры СС посадили меня на пассажирский поезд, что было очень необычно. Там была женщина, обычная немка, которая сказала: «Фрау, что с вами? У вас выпали все волосы. На вас обноски. Вы откуда, из психиатрической лечебницы?»
«Она понятия не имела - эта немка - какие ужасы немцы творили с заключенными. Я сказала ей, что я не из лечебницы и что я направляюсь в Аушвиц - в газовую камеру. Она посмотрела на меня так, будто я была сумасшедшей, открыла сумку и достала немного хлеба. Как же быстро я его съела. Я была до смерти голодной».
В это время офицеры СС курили в стороне, а когда вернулись, они объявили Мириам, что ей невероятно повезло, потому что крематориям в Аушвице «капут». Вместо этого Мириам доставили в Кауферинг I, лагерь недалеко от Дахау, лично довели ее до его ворот и назвали номер, вытатуированный у нее на левом предплечье - его можно прочесть до сих пор.
«Они сказали «Прощайте, фрау, удачи!» Можете себе представить? - продолжает Мириам.- Я отправилась с этот лагерь, меня проводили в подвал, и угадайте, кого я там встретила?»
Еще шесть беременных женщин, которые плакали, смеялись, поддерживали друг друга, болтали на венгерском, надеясь в душе на спасение. Один за одним родились дети - роды у матерей принимала еще одна обитательница подвала, венгерская акушерка, чьим единственным инструментом было ведро горячей воды.
Одна из еврейских женщин, в обязанности которой входило наблюдение за остальными, тайно пронесла в их помещение печку, которая помогала будущим матерям не мерзнуть во время суровой зимы 1945 года. Немцы нашли печку и сильно избили эту женщину, изуродовав ее тело своими дубинками.
«С тех пор я долго искала эту женщину,- рассказывает Мириам.- После того как ее избили, она сказала: «Не волнуйтесь, девочки, завтра же печка снова будет у вас».
Так и случилось.
«Он был очень красивым, белокурые волосы, голубые глаза,- вспоминает Мириам.- Эсэсовцы очень удивились, увидев его, и сказали, что он похож на арийца. Они спросили меня, не был ли его отец офицером СС.
«Я сказала, что его отцом был мой муж».
Американские солдаты заплакали, когда, освобождая узников Дахау в конце апреля, они обнаружили семерых младенцев - новая жизнь на костях покойников. Мириам попрощалась со своими сестрами по лагерю и отправилась домой в Чехословакию. Бела тоже остался в живых и вернулся в Комарно, в рваных сандалиях на ногах, которые держались на одном ремешке.
«Издалека я увидела, как он возвращается, как бежит, и я закричала «Бела, Бела». Я не могла поверить, что это он, а он бежал и звал меня по имени»,- рассказывает Мириам.
«Я не могу описать то чувство, которое он испытал, когда увидел нашего ребенка, когда он впервые увидел Лесли. Мы плакали и не могли остановиться».
Бела сказал, что Лесли «очень красивый». А Мириам сказала, что у него «твои уши».
Молодая семья переехала в Канаду в 1947 году. Бела нашел работу на фабрике по производству матрасов, но истинным его даром была умение говорить. Он был человеком слова и веры. Семья Розенталь переехала из большого города в Тимминс и Сюдбери, где Бела служил раввином, прежде чем они вернулись в Торонто в 1956 году. В течение более 40 лет они вместе управляли магазином сувениров под названием Miriam’s Fine Judaica и воспитывали троих детей, а затем внуков и правнуков. Бела умер несколько лет назад в возрасте 97 лет.
По словам Мириам, жизнь в Канаде не всегда была простой. Были времена успехов и неудач, кроме того их всегда преследовало их прошлое, болезненные воспоминания, никогда не покидавшие уголки их памяти.
Мириам часто снится один и тот же сон, что эсэсовцы приходят и отбирают у нее Лесли. Но когда она сейчас смотрит на него, сидящего рядом с ней этим теплым августовским днем, тени с ее лица уходят, потому что она знает, что у ее истории войны счастливый конец.
«Он такой хороший мальчик, - говорит Мириам.- Он навещает меня каждый день. Он знает, через что пришлось пройти его матери».
В Еврейском музее и центре толерантности прошла лекция публициста и историка Евгения Берковича «Невоспетые герои», посвященная тем, кто спасал евреев в годы Холокоста. «Лента.ру» записала рассказанные лектором истории таких людей.
Сегодня публичное обсуждение Холокоста в обществе не очень принято. Некоторые объясняют это тем, что это события уже давно минувших лет и сложно сопоставимы с действительностью. Другие считают, что по этой теме уже все сказано и ничего нового не добавить. Аргументы третьих сводятся к тому, что эти события очень трагичны, поэтому о них просто не хочется говорить.
Однако эти объяснения неверны. Во-первых, нельзя говорить, что наше время кардинально отличается от 1930-40-х годов - опасность повторения Холокоста еще существует. Второй аргумент можно оспорить тем, что постоянно появляются новые материалы и воспоминания, связанные с этими событиями. Говорить о том, что все годы Холокоста представлены лишь в черном свете тоже неверно - есть много примеров человеческого героизма и самопожертвования, которые рождают в людях высокие чувства.
В Израиле в 1953 году было введено юридическое понятие «Праведник народов мира». Это звание присваивалось людям, которые, рискуя жизнью, спасали евреев в годы Холокоста. Такое звание, помимо огромного морального значения, дает право на некоторые материальные льготы.
В настоящее время около 25 тысяч человек получили звание «Праведник народов мира», большинство из них, конечно, уже ушли из жизни. По статистике, больше всего «праведников мира» в Польше - около 6,3 тысячи, следом за ней следует Голландия, где насчитывается более 5 тысяч таких людей. На третьем месте стоит Франция с более чем 3,3 тысячи спасавших евреев. Даже в Германии около 500 человек получили звание «Праведник мира».
Звания, аналогичные «Праведнику народов мира», есть не только в Израиле. В Германии во времена, когда страна была еще разделена, правительство Западного Берлина установило титул «Невоспетые герои», который присваивался спасавшим евреев немцам. Как и «праведники», они получали материальную привилегию - дополнительную пенсию.
И в израильском законе о «Праведниках народов мира» и в положении о «Невоспетых героях» оговаривалось немало ограничений того, кого можно было отнести к таким людям. Так, такой человек сам не должен был быть евреем. Он же не мог состоять ни в одной партии или политическом движении, поэтому спасавшие евреев немецкие полицейские, военные или эсэсовцы не могли быть удостоены этого титула.
Кроме того, эти люди должны быть «морально чистыми», поэтому, к примеру, проститутка, укрывавшая у себя еврея, не могла стать «праведником» или «невоспетым героем». Еще одним условием является бескорыстность спасителя - он не должен был получать никакого материального вознаграждения от спасенного еврея. Это условие было прописано как в законе о «праведниках», так и в законе о «невоспетых героях».
Еврей, спасавший евреев
>В научном сообществе в свое время возник вопрос, чем отличаются люди, спасавшие евреев, от остальной части населения. Насчет этого даже было высказано предположение о существовании «гена альтруизма». Для обоснования или, наоборот, опровержения этой гипотезы американские ученые провели широкое исследование - собирали людей, переживших Холокост, и предлагали им пройти анкетирование.
Одними из таких опрошенных стали Вильгельм и Цезия Бахнер, жившие тогда в Калифорнии. По итогам опроса оказалось, что они не подходят под категорию спасавшихся во время Холокоста. Наоборот, они сами спасали евреев, находясь на оккупированной немцами территории.
Вильгельм Бахнер, окончивший Немецкий технический институт в чешском городе Брюнне (Брно), приехал в Варшаву, чтобы найти себе работу строителя. После начала войны он проживал вместе с семьей будущей жены Цезии на территории варшавского гетто, куда стали свозить всех евреев.
Выходить из этого гетто можно было только в конвое под контролем польской охраны, а перемещаться - со специальной повязкой на руке. Выход из сложившейся ситуации Бахнер нашел благодаря удачно сложившимся обстоятельствам - на улице он встретил свою родственницу, которая шла по улице свободно без всяких опознавательных знаков. От нее он узнал, что может устроиться к одному немецкому предпринимателю, который начал заниматься проектом по строительству военных объектов и восстановлению разрушенных транспортных систем.
Благодаря этому, скрыв свои еврейские корни и выдав себя за поляка, Бахнер получил трудовую карточку и работу в этой строительной фирме и довольно скоро стал в ней управляющим. Он набрал себе большую команду, в которой около 50 рабочих оказались евреями из гетто.
Вместе со своей фирмой, которая вскоре получила статус военного предприятия, его команда двигалась вслед за немецкой армией на восток до Киева и дальше, восстанавливая железные дороги. Так же Бахнер и его рабочие двигались и обратно на запад, когда Красная армия начала оттеснять немцев.
Эти несколько лет двойной жизни были очень напряженными для Бахнера. В гетто он был евреем с повязкой, а за его пределами - сотрудником немецкой фирмы, выполняющей военные заказы. Однажды ему даже пришлось вызволять из гестапо одного из сотрудников фирмы, которого заподозрили в том, что он еврей, хотя на самом деле он был украинцем.
После войны Бахнер не смог долго прожить в Польше из-за сильных антисемитских настроений местного населения и переехал с семьей в США. Но на его с женой золотую свадьбу в 1989 году с разных концов Земли съехались все 50 семей спасенных евреев. Однако звание «Праведник мира» он не получил, поскольку не подходил под критерии отбора, будучи сам евреем.
Брат за брата не отвечает
>Еще одним человеком, чью кандидатуру также не выдвигали на звание «праведника», был брат рейхсмаршала Германа Геринга Альберт, с историей которого связано появление такого термина как «список Геринга» (по аналогии со «списком Шиндлера»).
Братья были разные не только внешне, но и по характеру. Младший брат Альберт был безразличен к политике и больше интересовался богемной жизнью, и долгое время работал на венской киностудии «Тобис-Саша-фильм», владельцем которой был еврей Оскар Пильцер.
Когда произошел аншлюс и Австрию присоединили к Германии в 1938 году, австрийских евреев постигла та же судьба, что и немецких, и Пильцер был арестован. После этого Альберт Геринг лично просил своего брата отпустить хозяина киностудии, он был освобожден и с семьей уехал из Германии.
После этого младший из братьев Герингов переехал в Чехию, где стал работать торгово-военным представителем на заводе «Шкода». Здесь он женился на чешке Миланде Клазаровой, что по меркам нацистов было преступлением против чистоты арийской расы, а также помогал руководству завода, оповещая его о готовящихся облавах. Это помогало размещавшимся на предприятии подпольщикам, устраивавшим акции саботажа против нацистов, избежать встречи с эсэсовцами.
Альберта арестовали примерно в то же время, что и Германа Геринга. Ни у кого не было сомнения, что и Альберт был нацистским преступником. Кем он еще мог быть - брат второго человека в Третьем рейхе? Пока шло следствие, братья Геринги находились в одной тюрьме, а их камеры были расположены недалеко друг от друга.
В качестве доказательства своей антифашистской деятельности Альберт Геринг для суда даже составил список евреев, которым он помог, - их оказалось более 30 человек. Среди этих людей было и имя композитора Франца Легара, у которого жена была еврейкой.
Будучи любимцем Гитлера, Легар надеялся, что это поможет его семье избежать преследования. Однако его жену все равно арестовали, и Альберту Герингу пришлось вновь применять свои связи для того, чтобы ее отпустили.
Следователи в истории спасения евреев не верили, подобными легендами пытались спасти свою жизнь многие арестованные нацисты. Но Альберту повезло - новым следователем по его делу оказался Виктор Паркер, племянник Франца Легара, который лично знал историю спасения своей тети. В итоге все эпизоды из «списка Геринга» были подтверждены и невиновность младшего брата Геринга доказана.
Осужденный как военный преступник
>История капитана резерва Вильма Хозенфельда сейчас довольно широко известна благодаря фильму Романа Полански «Пианист», сюжет которого повествует о том, как польский еврей, музыкант Владислав Шпильман пережил Холокост в Варшаве.
Владислав долгое время скрывался по подвалам и чердакам, но однажды его обнаружил немецкий офицер - капитан резерва Хозенфельд. Узнав, что пойманный бродяга - пианист и еврей, Вильм помог ему получше спрятаться под крышей немецкого штаба, носил ему еду в укрытие, отдал свою офицерскую шинель. Из своего укрытия Шпильман мог наблюдать за жизнью немецкого штаба вплоть до прихода Красной армии в Варшаву. Из-за офицерской шинели, которую Владислав на радостях забыл снять, его чуть не расстреляли советские солдаты, но обошлось.
Фото: Wojtek Laski / Newsmakers / Getty Images / Fotobank
Почти сразу после окончания войны в 1946 году музыкант рассказал свою историю в книге «Мертвый город», позднее переименованной в «Чудесное спасение». Однако в книге он не смог назвать своего спасителя, его имя он тогда еще не знал - оно станет известным только в 1950 году от другого спасенного Хозенфельдом еврея. Оказалось, что его спаситель находился в советском лагере для военнопленных под Волгоградом. Шпильман обращался к самым высоким чинам польской госбезопасности, чтобы вызволить его оттуда. Однако даже министр общественной безопасности Польши Якуб Берман, обратившись к советским властям и к своим коллегам в КГБ, не смог ничего сделать.
Хозенфельд был осужден как военный преступник, несмотря на то что был он в резерве и умер в лагере от побоев в 1950-х годах. Все попытки Шпильмана убедить комиссию Яд Вашема присвоить Хозенфельду звание «праведника мира» не увенчались успехом, поскольку осужденный как военный преступник не мог получить это звание. Только после смерти Шпильмана в 2010-х годах его сыну и сыну Хозенфельда удалось добиться посмертного признания капитана резерва Вильма Хозенфельда.
Женский бунт на улице Роз
>Несмотря на все гонения на евреев, до 1943 года в Берлине их проживало еще несколько тысяч, причем легально - это были евреи, как правило, женатые на немках, а также дети от таких смешанных браков.
Опасаясь общественного недовольства, нацистское правительство долго не могло найти этой проблеме решения. Однако в феврале 1943 года по приказу Геббельса было все же решено полностью очистить город от евреев, была проведена тотальная облава под названием «операция фабрики». С рабочих мест на оборонных предприятиях, из квартир, с берлинских улиц забирали всех встретившихся евреев и доставляли в специальные сборные пункты для последующей отправки в лагеря уничтожения. Один из таких сборных пунктов располагался на улице Розенштрассе в Берлине. Здесь оказались в заключении несколько тысяч еврейских мужчин и детей. В тот же день на Розенштрассе вышли несколько сотен немецких женщин, которые протестовали против ареста их еврейских мужей. Женщины сутками стояли напротив здания синагоги с требованием вернуть их родственников.
Первоначально против демонстранток выставили кордон автоматчиков, готовых в любой момент применить оружие. Однако женщинами удалось добиться своего, и их мужей и детей отпустили, выдав специальные справки, позволившие им всем пережить войну, официально оставаясь в Берлине. Произошло вообще немыслимое: 25 евреев, которых немцы успели отправить в Освенцим, вернули назад. Обычно из этого лагеря смерти пути назад не было.
Первое письменное сообщение о событиях на Розенштрассе появилось в берлинской женской газете сразу после окончания войны. А затем целых пятьдесят лет ни историки, ни журналисты не вспоминали о том, что происходило на улице Роз. Только в девяностые годы появились первые монографии, статьи, документальные фильмы об этих событиях.
Что могло означать столь долгое молчание о таком, казалось бы, необыкновенно привлекательном для историков и писателей событии, как спасение человеческих жизней в условиях безжалостной тирании?
Успех демонстраций на Розенштрассе позволяет несколько по-иному посмотреть на события прошлого и, в частности, на ответственность немецкого народа за преступления нацистов. Выступления на Розенштрассе показывают, что если бы евреи не были изолированы от немецкого общества, их уничтожение оказалось бы сложной проблемой для властей. А подавляющее большинство немцев не возражало против выделения и изоляции евреев. С 1933 года практически не было протестов немцев против расистских законов и распоряжений нацистов. И это развязало руки преступникам. Тотального геноцида евреев можно было бы избежать, если бы не пассивность и молчаливое одобрение немцами действий своего правительства.
Графиня-бунтарь
>История присвоения и не присвоения звания «Праведник народов мира» знает множество парадоксов, это в полном смысле «клубок моральных проблем». Например, были люди, которые получили звание «праведника», но добровольно отказались от него. Такова была прусская графиня Мария фон Мальцан. Вся ее семья, как и положено прусским аристократам, поддерживала нацистов, и только она одна не принимала этой идеологии и боролась за демократические свободы.
Когда начались гонения на евреев, она из принципа начала помогать преследуемым. Мария фон Мальцан активно сотрудничала с представителями шведской церкви и группами антифашистского Сопротивления. Фон Мальцан участвовала в отправке евреев в Швецию вместе с мебелью из шведского посольства, с беженцами переплывала по ночам Боденское озеро на границе со Швейцарией. После одной из таких отправок за ней погнался патруль, от которого ей пришлось всю ночь прятаться на дереве. На рассвете началась бомбежка, и она присоединилась к группе тушивших в деревне пожар, за что получила оправдывающую ее отсутствие в городе справку. Однажды во время одной из операций по спасению евреев ее даже ранили эсэсовские патрульные.
За время войны через ее квартиру прошло около 60 евреев. Так, до самого окончания войны в ее квартире жили две оказавшиеся в берлинском трудовом лагере девочки.
Также она укрывала у себя в квартире издателя авангардного литературного альманаха Ганса Гиршеля, который впоследствии стал ее вторым мужем. Его она прятала в просторном диване, в дне которого были просверлены отверстия для воздуха, а сама софа изнутри запиралась на крючок. Также внутри дивана стоял стакан с водой и кодеин от кашля на случай облав, поскольку в Берлине они проводились во всех домах, и социальное положение человека для эсэсовцев не имело значения.
Несколько раз обыски проходили и в квартире фон Мальцан, во время одного из них гестаповец потребовал от графини открыть диван. Она ответила, что это невозможно, на что офицер заявил, что тогда он прострелит диван, чтобы убедиться, что там никого нет. Но, поскольку другой стороной жизни графини были правительственные приемы, где присутствовали порой самые высшие чины нацистского правительства, она смогла запугать своими связями офицера, и тот не стал рисковать.
В апреле 1940 года немецкие войска напали на Данию. Страна практически сразу прекратила сопротивление. По мнению нацистов, скандинавские народы близки к нордическим арийцам, поэтому они должны быть союзниками немцев. В связи с этим из Дании было решено сделать образцовый протекторат. Было сохранено датское правительство, армия и полиция. И хотя во главе был поставлен немецкий наместник Вернер Бест, автономия страны практически была сохранена.
В 1943 году немецкий морской атташе Георг Фердинанд Дуквиц узнал о готовящейся депортации всех датских евреев и предупредил об этом местного раввина Маркуса Мельхиора. В результате за несколько дней датчане организовали переправу датских евреев в соседнюю Швецию.
Нильс Бор, который незадолго до этого оказался в Швеции, смог добиться от шведского правительства согласия принять датских беженцев. Таким образом, из 7,7 тысячи датских евреев удалось спасти 7,2 тысячи человек. Те же 500 евреев, которых не смогли переправить, отправили не в Освенцим, а в Терезин, который считался образцовым концлагерем с допуском туда Красного Креста. В результате почти все датские евреи пережили Холокост.
Праведники мира - это в полном смысле слова «солнечное сплетение» проблем Холокоста. И необходимо разобраться во всем их комплексе, чтобы понять, что означала «моральная ответственность» человека тогда и как ее следует оценивать сегодня.
