Что на самом деле хотели декабристы

01.10.2019

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

Л. М. Ляшенко. «…В том смысл стоянья на Сенатской»

Восстание 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. В. Ф. Тимм (1853).

Декабристы были последними военными заговорщиками… Но они сделались первыми идейными революционерами.

П. Н. Милюков

Дмитрий Сергеевич Мережковский предпочитал изъясняться с читателями не столько стихотворениями или эссе (хотя последних написал великое множество), сколько романами-трилогиями. В малые литературные формы близкие его сердцу идеи просто не укладывались. Стихотворения и эссе при этом добросовестно исполняли вспомогательную роль, дополняя то, что было высказано писателем в романах. Следует признать, что идеи Мережковского были настолько обстоятельны, даже космологичны, что действительно требовали достойного обоснования. Чтобы получить представление об их масштабности, достаточно обратиться к названиям трилогий и отдельных романов. «Христос и Антихрист», «Смерть богов», «Царство Зверя» – не правда ли, говорящие наименования? Мережковский размышляет в них о вере и безверии, о принципиальной возможности построить идеальное государство, где все граждане и, что не менее важно, власти живут по совести и правде. Причем совесть и правда подразумевались одни, – те, что выражены в произведениях писателя, а все, что помимо них, – это от лукавого.

Попытаемся определить, в какой период времени, по мнению писателя, произошла «смерть богов» именно в России. Иными словами, когда история нашей страны была сбита «с круга», результатом чего стало искажение хода ее естественного развития. Д. С. Мережковский не отличается здесь оригинальностью, поскольку для него, как и для многих, все беды начались с Петра I, вернее, с того момента, когда великий император напрочь разошелся в видении будущего России со своим сыном Алексеем Петровичем. О том, что данный момент является своеобразной отправной точкой тревожных размышлений писателя, свидетельствует и соответствующее название романа Мережковского, в основу которого положен упомянутый сюжет, – «Антихрист (Петр и Алексей)». Думается, не надо пояснять, кто есть пособник врага рода человеческого в этом произведении.

Александр I. Гравюра с портрета Дж. Доу (1825).

Другие события XVIII в. не привлекли внимания Дмитрия Сергеевича, поэтому, пропустив их, он пишет пьесу «Павел I» и два романа: «Александр I» и «14 декабря». Судя по всему, именно эти моменты российской жизни показались ему наиболее важными, а то и определяющими дальнейшую судьбу страны. В общем-то с писателем трудно не согласиться. Последние годы XVIII столетия и первая четверть XIX в. явились весьма значимым этапом в истории России. Дело не только в судорожных метаниях монархов, правивших в эти годы, но и в том, что на игровом поле политической жизни страны появляется новый персонаж: – пусть и недостаточно внятно организованное, но тем не менее отчетливо ощущаемое общественное движение. Оно, естественно, начинает предлагать свое видение проблем, стоявших перед Россией, а значит, и выстраивать свои альтернативы традиционному развитию империи. Альтернативность же истории, т. е. множественность возможностей развития событий, – один из самых интересных сюжетов науки о прошлом, а потому крайне привлекательных для беллетристов.

Для нашего разговора особенно интересно, что «отмашку» к началу размышлений о путях развития империи дает не только что проклюнувшееся общественное мнение, а Зимний дворец, т. е. та власть, которая, казалось бы, как никто должна была быть заинтересована в сохранении статус-кво. И тут уж совершенно невозможно разобраться, что являлось первичным. То ли власть отреагировала на какие-то сигналы, шедшие из толщи российской жизни, то ли общество, ободренное внезапными движениями власти, начало активную мыслительную (и не только мыслительную) деятельность. Впрочем, так ли уж важно в данном случае лидерство и приоритет? Гораздо полезнее попытаться понять, что произошло в нашей стране в первой четверти XIX в. и каким образом произошедшее отозвалось в последующие десятилетия.

Итак, движение декабристов как повод для размышлений о зарождении самодеятельности общества, о разрушительности или, наоборот, конструктивности революционного движения. Мережковский в романе «14 декабря» резко сужает хронологические рамки событий, дабы сфокусировать внимание на самом, с его точки зрения, главном. Он начинает рассказ с момента смерти Александра I и заканчивает его расправой правительства с участниками восстания. Что ж, подчинимся автору, оставив за собой право, когда это понадобится, выйти за жесткие временные рамки и поговорить о явлении декабризма в целом или наиболее важных его составляющих.

25 ноября 1825 г. в Петербурге получили известие о том, что в Таганроге умирает император Александр I. И хотя на следующий день в столице отслужили молебен во здравие монарха, стало понятно, что наследник должен готовиться к восшествию на престол. Однако именно это в общем-то обычное для монархического государства событие вызвало панику в российских «верхах». Дело в том, что явными наследниками престола в тот момент считались двое, а тайно желающих занять престол или кем – то планируемых на место монарха находи – лось и того более. Хотя, конечно, если обратиться к закону, все выглядело не так загадочно. Но кто в России в критической ситуации станет обращаться за помощью к закону?

Реальное положение дел складывалось следующим образом. Поскольку у Александра I не было сыновей, то императором, согласно закону о престолонаследии 1797 г., должен был быть провозглашен его брат, великий князь Константин Павлович. Но он, напуганный участью своего отца, Павла I, давно отказался считаться преемником правящего монарха, да и женитьба Константина на польской графине не давала возможности утвердиться на российском троне его наследникам. Переговоры, проходившие в свое время между Александром и Константином, закончились тем, что наследником престола оба посчитали своего младшего брата Николая Павловича. К тому же в 1818 г. у него родился сын (будущий Александр II), что обеспечивало надежную преемственность власти.

Великий князь Константин. Гравюра (1825).

При дворе, как известно, ничто не тайна, и в курсе происходившего за закрытыми дверями были многие сановники, однако когда дело дошло до реального занятия престола, то обнаружился ряд неприятных объективных и субъективных обстоятельств, помешавших плавному течению событий. Во-первых, законным наследником в глазах России и Европы оставался Константин Константин Павлович (времена Петра I, провозгласившего, что монарх может называть имя своего преемника, давно прошли). Во-вторых, великий князь Николай Павлович не был ни любим гвардией, уже познакомившейся с его методой командования, ни хотя бы в малой степени известен армии, да и вообще казался окружающим фигурой малопривлекательной и легковесной. Тогда как Константин, успевший поучаствовать в войнах с Наполеоном, многими генералами рассматривался как старый боевой товарищ, «военная косточка», человек свой и свойский. В-третьих, генерал-губернатор Петербурга М. А. Милорадович, командующие гвардией генералы А. Л. Воинов и К. И. Бистром связывали именно с восшествием на престол Константина возможность сохранения собственных постов, а заодно (как же без этого?) и благополучие страны.

Наконец, обнаружилось, что с 1818 г. Александр I знал о существовании в гвардии и армии тайных офицерских обществ, которые, конечно же, не могли упустить столь удобную, как смена монархов, возможность для осуществления своих целей. Эти общества самим фактом существования заметно влияли на расстановку сил в «верхах», пугая одних и оправдывая действия других. Впрочем, о том, насколько была реальна угроза, исходившая от заговорщиков, мы поговорим позже. Покаже вернемся к важнейшему для России конца ноября 1825 г. вопросу о престолонаследии.

Милорадович, при молчаливой поддержке Воинова и Бистрома, буквально вынудил великого князя Николая Павловича присягнуть брату Константину самому и привести к присяге Государственный совет, Сенат и гвардейские полки. На радость будущим нумизматам был даже отчеканен так называемый константиновский рубль с профилем нового императора, подозрительно напоминавшим его курносого отца. Однако позиция наместника в Польше от этого не изменилась, Константин по-прежнему отказывался называться российским императором. Юридически же после проведения присяги в Петербурге он им сделался, плотно закрыв дорогу к престолу своему младшему брату. Теперь от Константина требовалось официальное, составленное по всем правилам отречение от трона. Между Петербургом и Варшавой завязалась оживленная и чрезвычайно нервная переписка. Свои краски добавил в общую картину и великий князь Михаил Павлович, который коротал время по просьбе братьев на маленькой почтовой станции в Прибалтике и по-русски живо подгонял фельдъегерей, скачущих в ту и в другую сторону.

В переписке с Константином участвовали не только члены царствующей фамилии, но, совершенно конфиденциально, и некоторые генералы, умолявшие своего «боевого товарища» принять корону. Именно этот неоправданно затянувшийся обмен письмами, который современники метко окрестили «жонглированием короной», позволил декабристам лихорадочно подготовить свое выступление (поначалу оно выглядело совершенно нереальным). Ведь когда до них дошло известие о болезни, а затем и смерти Александра I, организационно восстание находилось на нулевой отметке. В этом нет ничего удивительного, поскольку деятели Северного и Южного обществ с трудом договорились (и то в самых общих чертах) о совместном выступлении летом 1826 г., когда на Украине должны были состояться большие маневры на базе 2-й армии. На этих маневрах ожидалось присутствие императора и его братьев – более удачный случай для совершения переворота трудно было себе представить.

Арка Главного штаба в Петербурге. Литография К.П.Беггрова (1822).

Известие о смерти Александра I повергло заговорщиков в состояние шока. Считавшие, как все благонамеренные россияне, что на престол немедленно вступит Константин Павлович, они начали искать пути к отступлению, вернее, к более глубокой законспирированности тайного общества. Речь пошла о том, чтобы вернуться к практике «Союза благоденствия» и попытаться замаскировать свои истинные цели разговорами о воспитании гуманного общественного мнения, о широкой благотворительности, об организации научных и литературных кружков и т. п. Нашлись наивные головы, которые искренне считали, что Константин Павлович более расположен к проведению реформ, чем братья, а потому в его правление можно будет всерьез надеяться на структурные преобразования российских порядков, вплоть до отмены крепостного права и введения конституции.

Такие надежды кажутся странными только на первый взгляд, так что, пожалуй, напрасно мы поспешили назвать этих людей наивными. Константин, хотя бы внешне, по сугубо формальным признакам, был меньшим деспотом, чем Николай, зато, безусловно, являлся редкостным самодуром. Но самодурство по тогдашним меркам считалось слабостью более извинительной, чем упоение самовластием. Видимо, в эпоху романтизма (об особенностях которой речь пойдет в свое время) оно расценивалось как протест против казенщины, набившей оскомину обыденности, защиту, пусть и странными, даже неприятными для окружающих средствами своего человеческого «я» от попыток власти жестко регламентировать всё и вся.

Так или иначе, узнав о смерти Александра I, заговорщики решили затаиться и посмотреть, каковы будут первые шаги нового монарха. Позже они надеялись постепенно занять важнейшие военные и гражданские посты, а там… Что будет «там», оставалось тайной даже для самих революционеров. Положение изменилось, когда до декабристов дошли сведения о начале каких-то переговоров между Константином и Николаем. Хотя достоверно ничего известно не было, для наших героев забрезжила возможность что-то предпринять, начать «дело делать». И никто из них тогда еще не подозревал, что тайные общества уже преданы, что пока они обсуждают планы ухода в более глубокое подполье, генерал И. И. Дибич составляет в Таганроге для Николая Павловича суммарный свод донесений штатных и добровольных агентов и провокаторов, в разные годы проникших в ряды заговорщиков.

Как это было? Отступление первое

> ...

Вообще-то декабристов «обложили» со всех сторон доносами довольно рано. Еще в 1820 г. корнет Уланского полка А. Ронов, завербованный в секретные агенты тогдашним командиром Гвардейского корпуса И. В. Васильчиковым, узнал о существовании «Союза благоденствия» и донес об этом М. А. Милорадовичу. Адъютант генерал-губернатора столицы Ф. Глинка, который сам являлся членом «Союза благоденствия», сумел убедить шефа, что донос Ронова – пустая фантазия юнца, желающего выслужиться перед начальством. В результате Ронов не только получил отставку, но и был выслан в имение матери под надзор полиции. В 1846 г. он почему-то решил, что пришло время напомнить о себе, и попросил Николая I «за донесение о существовании тайного общества» пожаловать его седьмым классом Табели о рангах. Просьба осталась без ответа, видимо, доносчики хороши каждый в свое время.

В феврале – марте 1821 г. последовал донос члена Коренной управы «Союза благоденствия» М. К. Грибовского. Подобного развития событий никто из радикалов не мог себе представить даже в кошмарном сне. Грибовскии, казалось, был человеком прогрессивным и неоднократно проверенным. Его книга «О состоянии крестьян господских в России», в которой развивалась мысль об освобождении крепостных, не раз упоминалась декабристами на следствии как один из источников их вольнодумства. Грибовский, состоявший библиотекарем Гвардейского генерального штаба, где служили многие будущие декабристы, постоянно находился в центре событий и был в курсе всей деятельности тайного общества. Поэтому в своем доносе он сумел назвать фамилии сорока членов «Союза благоденствия», особо выделив двенадцать «важнейших» из них. Более того, он предупредил правительство, что роспуск Союза на Московском съезде в 1820 г. был фикцией, за которой скрывалось создание более конспиративной и опасной для режима организации.

Ф. Глинке вновь удалось предупредить товарищей о происшедшем, и они отстранили Грибовского от дальнейшего участия в делах заговорщиков. «Доктор обоих прав» (Грибовский защитил диссертацию в Харьковском университете) позже жаловался на свою «незначительность», которая, как он считал, помешала развитию его карьеры. Жалоба более чем странная, поскольку он разрушил свою карьеру собственноручно. После доноса Грибовский был привлечен к организации тайной полиции в гвардии и оказался на хорошем счету у начальства. Однако когда его, по рекомендации А. X. Бенкендорфа, назначили гражданским губернатором Харькова, он развернулся так, что вскоре не знали, за что его судить в первую очередь. В конце концов Грибовский был отдан под суд, как было записано в постановлении, «по разным предметам». Но и тут осведомитель не пострадал, видимо, выручили его связи в III Отделении. Дело послали на доследование, где оно благополучно и сгинуло.

Весной 1825 г. унтер-офицер Украинского уланского полка Иван Шервуд познакомился с членом Южного общества Федором Вадковским. Шервуд действовал как умелый провокатор, уверив декабриста в том, что в военных поселениях на Украине давно составилась тайная офицерская организация, готовая к борьбе с существующим режимом. Вадковский в ответ рассказал о том, что во 2-й армии существует общество с теми же целями, и в мае 1825 г. Шервуд отправил своему знакомцу придворному медику Я. Виллие письмо на имя Александра I. Император немедленно вызвал доносчика в столицу, и в ходе их беседы был разработан план дальнейшей провокации.

Начальник Генерального штаба И. И.Дибич, стремясь спасти честь военного мундира, попытался уверить Александра I, что унтер-офицер выдумал сведения о заговоре, надеясь выслужиться перед начальством. Однако император с ним не согласился, заявив: «Ты ошибаешься, Шервуд говорит правду, я лучше знаю людей». Согласно плану, выработанному в Петербурге, Шервуд должен был плотнее внедриться в Южное общество и выяснить его силы и намерения. Одновременно было отдано указание о строгом надзоре за Вадковским и перлюстрации всей его корреспонденции.

Встретившись с Вадковским в сентябре 1825 г., Шервуд радостно отрапортовал ему, что в тайную организацию за последние месяцы принято 47 штабе– и обер-офицеров, а также два полковника. Однако дальнейшего развития эта провокация не получила, отчасти потому, что для южан важнее оказались трудные переговоры с Северным обществом о дате начала восстания, отчасти потому, что они настороженно отнеслись к оптимистическим сообщениям чересчур удачливого унтер-офицера.

После разгрома восстания Шервуд особым указом Сената получил титул «Верный» и был переведен в лейб-гвардии Драгунский полк. Появился у него и новый герб, на котором в верхней части красовался вензель Александра I в солнечных лучах под двуглавым орлом, а в нижней – рука со сложенными для присяги пальцами, выходящая из облаков. Несмотря на столь выразительную символику, герб не вызвал у современников теплых чувств к его обладателю. Однополчане прозвали Шервуда «Скверный», а потом и вовсе дали собачью кличку «Фиделька». Он был вынужден срочно перевестись в жандармы, получил инспекционное задание на Украине, но наломал там таких дров, пытаясь сколотить тайное общество под эгидой корпуса жандармов, что вскоре был уволен, что называется «без выходного пособия».

Однако Шервуд на этом не успокоился. Он, видимо по укоренившейся в нем привычке, направил донос на имя великого князя Михаила Павловича, в котором обвинил корпус жандармов вообще, и заместителя руководителя III Отделения Л. В.Дубельта в частности, в некомпетентности. По классическим канонам бюрократических дебрей разобраться с этим доносом было поручено… именно Дубельту. Тот разобрался, и Шервуд десять лет провел в Шлиссельбургской крепости, по иронии судьбы получив помилование почти одновременно с декабристами. Судя по всему, адреса доносов надо отбирать тщательнее.

В 1825 г. руководителю военных поселений на Украине генерал-лейтенанту И. О.Витту удалось завербовать в тайные агенты А. Бошняка. Бошняк – натура художественная, разносторонняя – владел несколькими иностранными языками и слыл «своим» в кругу передовых людей, поскольку был одноклассником В.А.Жуковского и знал H. M. Карамзина. Его методы проникновения в среду декабристов зеркально напоминают действия Шервуда. Он тоже познакомился с членом Южного общества подпоручиком В. Лихаревым и стал вести с ним переговоры о присоединении к заговору ни много ни мало самого Витта, командовавшего сорока тысячами военных поселян. Однако у Ивана Осиповича была настолько устоявшаяся репутация негодяя, карьериста и интригана, что руководство южан с ужасом отвергло любое сотрудничество с ним. Сведения к Бошняку перестали поступать, и тогда родилась коллективная «Сага о мятеже», авторами которой можно считать Лихарева, Бошняка и Витта.

Дело в том, что исключительно для «пользы дела» подпоручик-декабрист заметно преувеличил мощь тайного общества. Бошняк, в свою очередь приукрасив его рассказ, поведал о нем Витту, тот передал сведения в Таганрог, императору. В результате Александр I ощутил себя лицом к лицу с заговором, казавшимся ему не просто опасным, а непобедимым. Может быть, поэтому монарх и не рискнул предпринимать против мятежников какие-то решительные действия, надеясь на знаменитое русское «авось».

После расправы с декабристами Бошняк, распоясавшись и полагая себя спасителем Отечества, просил у Николая I в награду два гражданских чина сразу. Сошлись на чине коллежского асессора в Иностранной коллегии и на премии в три тысячи рублей. Известно, что летом 1826 г. Бошняк отправился в Псковскую губернию с открытым ордером на арест А. С. Пушкина. Арестовать поэта было приказано в случае хотя бы одного достоверного известия о его вольнодумных разговорах с окружающими. Однако попасть в анналы истории рядом с именем Пушкина Бошняку было не суждено. Позже он еще успел поучаствовать в польской кампании 1830–1831 гг., возвращаясь с которой умер при невыясненных обстоятельствах.

Последним доносом, поступившим в Таганрог, было сообщение о деятельности декабристов капитана Вятского полка А. Майбороды. Когда-то он служил в лейб-гвардии Московском полку, откуда из-за «предосудительных поступков» был переведен в армию. Попав в полк П. И. Пестеля, Майборода сделался его любимцем, а потому многое знал о деятельности Южного общества. Как это ни прискорбно, в его желании разоблачить бунтовщиков трудно уловить патриотические мотивы. В 1825 г. Пестель отправил Майбороду в Москву для получения полковых денег и кое-какого военного имущества. Промотав в Первопрестольной казенные деньги, тот решился на донос, надеясь таким образом скрыть свой грех. В доносе капитан указал фамилии сорока шести декабристов и, что особенно важно, упомянул о двух зеленых портфелях, в которых хранилась «Русская правда» Пестеля.

По восшествии на престол Николая I предатель в награду был переведен в лейб-гвардии Гренадерский полк. Однако из-за бойкота, объявленного ему однополчанами, Майборода попросил вернуть его в действующую армию и таким образом оказался на Кавказе. Здесь этот, безусловно, умелый офицер быстро достиг чина полковника, но прежние слабости не позволили ему достойно дожить до отставки. Майборода, скорее всего, страдал клептоманией, во всяком случае, в 1844 г. он вновь растратил полковые деньги и, чтобы избежать позорной огласки и суда, покончил жизнь самоубийством.

Вернемся, однако, к событиям ноября – декабря 1825 г. в Петербурге и зададимся следующим вопросом: почему полиция и верховная власть, имея четкие сведения о существовании заговора, не приняли внятных мер по его разгрому? О том, что удерживало Александра I от решительных шагов, уже упоминалось (кроме того, он наверняка ощущал вину перед молодыми дворянами, которых увлекли многочисленные упоминания самого монарха о необходимости коренных реформ в России). Что же касается Николая I и его окружения, то здесь все завязалось в такой тугой узел, что распутать его нити чрезвычайно сложи о, поскольку, помимо ясных фактов, речь должна идти еще и о смутных догадках или предположениях. Последние всегда интригующе интересны, но и зыбки, опасны своим разнопониманием.

Начнем с того, что в Петербурге подвизались три политические полиции, которыми руководили генерал-губернатор, министр внутренних дел и сам любимец императора А. А. Аракчеев. Как всякие спецслужбы с пересекающимися функциями, полиции, естественно, жестко конкурировали друг с другом, причем иногда эта конкуренция принимала парадоксальные формы. Г. С. Батеньков, служивший в канцелярии Аракчеева, вспоминал, что квартальные надзиратели, подчинявшиеся МВД, следили за каждым шагом всесильного графа. Сам же временщик любил развлекаться, заставляя соглядатаев прятаться в мелочные лавки, когда внезапно с грозным видом оборачивался к ним во время прогулок. Представляется, что политические полиции Петербурга больше занимались интригами друг против друга и слежкой за первыми лицами государства, чем обеспечением безопасности престола.

Впрочем, будем справедливы, кое-какие сведения о заговорщиках они добыли и представили «по начальству». Вместе с уже упоминавшимися доносами провокаторов и предателей эти сведения составляли хоть и угрожающую, но настолько внятную картину, что, находясь в обычном состоянии, государственная машина пресекла бы формирующийся заговор в зародыше, арестовав известных ей руководителей мятежа. Но дело в том, что Николай I в конце ноября – декабре 1825 г. говорить о нормальном состоянии «верхов» вряд ли приходится. Здесь мы вновь вынуждены обратиться к постепенно выходившей на первый план фигуре генерал-губернатора столицы Милорадовича.

Николай I. Гравюра с портрета Аж. Доу (1826).

Наследник престола Николай Павлович, безвыездно находившийся в Петербурге, жаждал действий, но был лишен возможности предпринять какие-либо реальные шаги. Ему оставалось только негодовать: «Граф Милорадович должен был верить столь ясным уликам в существовании заговора… но все оставалось тщетным и в прежней беспечности». Константин Павлович, прочно окопавшийся в Варшаве, действовать не хотел, невольно усиливая общую изоляцию своего младшего брата. В такой ситуации многократно возрастала роль генерал-губернатора Петербурга, именно ему вменялось в обязанность поддерживать в городе надлежащий порядок. Однако тот вел свою игру, которая чем дальше, тем больше перерастала в опасную для «верхов» авантюру.

Судя по всему, Милорадович рассматривал любые возможные волнения во время присяги Николаю I как реальный шанс принудить Константина согласиться на царствование. Конечно, он не одобрял мятежа и радикальных требований, вроде перемены формы правления. Но вариант, обсуждавшийся декабристами, при котором следовал отказ гвардии от присяги, выход полков за город для начала переговоров с властью, ему вполне подходил. То есть Милорадович, как справедливо отметил Я.А.Гордин: «…сознательно предоставил заговорщикам свободу действий, с тем чтобы вмешаться, когда он сочтет нужным и как он сочтет нужным». В своей политической наивности и неком служебном ослеплении он полагал, что у генеральской оппозиции Николаю I и у военного заговора радикалов имеется больше общих целей, чем разногласий. Скоро градоначальнику столицы пришлось убедиться, что это далеко не так.

Пока «верхи» России застыли не то чтобы в равновесии, а скорее в скорбном недоумении, заговор начал набирать силу. Дело в том, что до объявления о пере-присяге шансов у мятежников не было никаких. Антикрепостнические и конституционные лозунги сами по себе вряд ли могли вовлечь солдат в заговор, а времени для вдумчивой революционной пропаганды в гвардии не оставалось. Теперь же, после присяги Константину и возможного его отречения, проблема переходила совсем в иную плоскость – во весь рост поднимался хорошо знакомый и близкий солдатам, как и народным массам вообще, вопрос о «праведном» и «неправедном» царе. На этом поле декабристы могли начать игру и даже имели основания надеяться выиграть. 9 декабря они избрали диктатором восстания С. П. Трубецкого и с этого момента стали судорожно собирать силы для вооруженного выступления в столице. Заговорщики заметались по гвардейским полкам: Московскому, Финляндскому, Гренадерскому, Морскому экипажу, – стремясь склонить командиров рот, а то и полков на свою сторону.

С. П. Трубецкой. Акварель Н. А. Бестужева (1828).

При этом говорить о полном согласии в их собственных рядах вряд ли приходится. Если коснуться только тактики, то вариантов выступления существовало два. Первый из них предусматривал захват Зимнего дворца, арест императорской фамилии и объявление о начале реформ. Для осуществления этого подобия старого, доброго гвардейского дворцового переворота хватило бы и одного полка, а то и нескольких рот. Согласно второму варианту, восставшие части должны были отказаться от присяги и покинуть город с тем, чтобы во время последующих переговоров с властями «обменять» свою присягу монарху на дарование Зимним дворцом конституции и обещание преобразований. В подобном случае маловато оказывалось даже двух-трех полков, ведь силы восставших должны были произвести на наследника престола столь неотразимое впечатление, что он был бы вынужден согласиться на проведение в стране коренных реформ. Все остальное: объявление республики (и судьба царской семьи) или конституционной монархии (и выбор восставшими главы государства), поведение Сената и Государственного совета, провозглашение всеобщих выборов или учреждение диктатуры нескольких лиц – являлось в начале декабря 1825 г. второстепенным. Оно как бы прилагалось к плану конкретного восстания, что отнюдь не давало заговорщикам гарантии единства их рядов и не страховало от неожиданных шагов некоторых из посвященных в тайны заговора людей.

Как это было? Отступление второе

> ...

12 декабря в 21.00 во дворец явился адъютант генерала Бистрома Я. И. Ростовцев, член Северного общества декабристов (правда, из новичков, лишь с конца ноября 1825 г.). Он передал Николаю Павловичу письмо, а затем около часа беседовал с великим князем. Его неожиданное появление в Зимнем дворце очень интересно и весьма точно характеризует настроение декабристского подполья в последние часы перед выходом на Сенатскую площадь. В письме (оно было необходимо еще и потому, что Ростовцев сильно заикался), как, видимо, и в состоявшемся позже разговоре, содержалось предупреждение властям о готовящемся восстании. Впрочем, интригует не столько это, сколько явная дезинформация, которой переполнено сообщение поручика.

Начнем с того, что, по словам Ростовцева, восстание должно было состояться не в Петербурге и основную роль в нем играла армия (главным заговорщиком назывался командующий Кавказским корпусом генерал А. П. Ермолов). Таким образом, положение дел в гвардейских полках отходило на второй, а то и третий план. Далее адъютант Бистрома рисовал страшные картины развала России, от которой в результате мятежа тотчас отпадут Польша, Финляндия, Литва и почему-то Грузия с Белоруссией. Он рекомендовал Николаю ехать в Варшаву, чтобы умолять Константина Павловича принять корону. То что письмо Ростовцева являлось продуманной мистификацией, не требует особых доказательств. Другое дело – цели поручика, то, на что он (и не только он) возлагал надежды.

Здесь явственно ощущается попытка продлить насколько возможно период междуцарствия с тем, чтобы оба великих князя – и Николай, и Константин – были выведены из игры самым бескровным образом. Тогда появлялась возможность возвести на престол одну из послушных, поддающихся влиянию гвардии фигур: вдовствующую императрицу Елизавету Алексеевну, великого князя Михаила Павловича или малолетнего сына Николая, великого князя Александра (при регентстве Сената или Государственного совета). Таким образом, акция Ростовцева представляла собой не банальное предательство (он не назвал Николаю ни имен заговорщиков, ни времени начала восстания), а эпизод межфракционной борьбы внутри тайного общества.

Предложения решить дело миром, бескровно делались и до Ростовцева. Достаточно вспомнить, что в ноябре 1825 г. непримиримый П. И. Пестель намеревался отправиться в Таганрог и предложить Александру I помощь членов тайного общества в деле проведения тех радикальных реформ, которые монарх обещал России в разные периоды своего царствования (отмена крепостного права и введение конституции). То есть мысль о воздействии на монарха сообщением о существовании сильного тайного общества и предъявлении ему ультиматума от имени последнего носилась в воздухе. Ростовцев лишь реализовал ее на свой манер, пытаясь предотвратить вооруженное выступление единомышленников и пролитие крови сограждан.

Позже поручик сделал незаурядную карьеру, став начальником Штаба военно-учебных заведений России, но так и жил с клеймом предателя. Оправдаться перед обществом он не мог, поскольку слишком многое покоилось на легенде о благородном юноше – спасителе престола и царя. Оправдаться – означало признать, что во главе военно-учебных заведений в России долгие годы стоял член тайного общества, вполне достойный сибирской ссылки или солдатчины на Кавказе. Лишь много позже, в царствование Александра II, когда Ростовцев возглавлял дело освобождения крепостных крестьян, его сыновья попытались заступиться за честь отца, приоткрыв А. И. Герцену правду о визите поручика в Зимний дворец накануне восстания декабристов. Но даже издателю «Колокола» не удалось опровергнуть устоявшуюся за десятилетия легенду.

Пока Ростовцев пытался осуществить свой хитрый замысел бескровного политического переворота, руководство Северного общества занималось совсем другими проблемами. Оно (в лице прежде всего К. Ф. Рылеева и С. П. Трубецкого) вынашивало план восстания и готовило документ, в котором Россия извещалась о новых порядках, устанавливаемых победителями. План военного захвата Петербурга был разработан Трубецким и в случае четкого исполнения гарантировал мятежникам хотя бы кратковременный успех.

– А панихидку-то я отслужил, как же-с! – помолчав, прибавил с простодушно-лукавою усмешкою. – Нынче парад был на Сенатской площади, благодарственное молебствие за ниспровержение крамолы. Святою водою войска и площадь кропили, очищали от крови – все крови боятся – да, чай, и святою водою крови не смыть. Владыка митрополит служил со всем духовенством, соборне. Ну а я не пошел. Матушка протопопица говорит: "Уж очень много, говорит, ты себе позволяешь, отец Петр! Смотри, как бы не налетело от архиерея по потылице". "Ну и пусть, говорю, пусть налетит!" Отпустил Казанскую с другими попами, а сам не пошел, облачился в черные ризы да панихидку и отслужил по пяти рабам Божиим новопреставленным. "Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, Сергея, Михаила, Петра, Павла, Кондратия, иде же праведные упокояются. Прими, Господи, в мир Твой"… Ну, да уж что говорить, – примет, небось, примет.

Вдруг поднялся во весь рост и воскликнул торжественно:

– Свидетельствуюсь Богом живым: как святые умерли. Как готовые спелые гроздья, упали на землю, но не земля их приняла, а Отец Небесный. Венцов мученических сподобились, и не отнимутся от них венцы сии во веки веков. Слава Господу Богу! Аминь.

Опять, как тогда, в Вербное воскресенье, Голицын стал на колени и сказал:

– Благословите, отец Петр. Тот поднял руку.

– Нет, чашею.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – благословил его отец Петр, касаясь чашею лба, груди и плеч; потом дал поцеловать ее. Когда Голицын приложил к ней губы, красно-кровавый луч солнца упал на золотое дно и казалось, что чаша наполнилась кровью.

Отец Петр молча обнял его и хотел выйти.

– Постойте, – сказал Голицын, расстегнул ворот рубахи, пошарил за пазухой, вынул пачку листков и отдал ему.

– Что это? – спросил отец Петр.

– Записки Муравьева "Завещание России". Велел вам отдать. Сохраните?

– Сохраню.

Еще раз обнял его и вышел из камеры. Голицын долго сидел, не двигаясь, не чувствуя, как слезы текли по лицу его, и смотрел на заходящее солнце – небесную чашу, полную кровью. Потом опустил глаза и увидел на столе Маринькино письмо. Теперь уже знал, зачем такое письмо в такой день.

Вспомнил слова Муравьева: "Поцелуйте от меня Мариньку!" Взял письмо и поцеловал, прошептал:

– Маринька… маменька!

Вспомнил, как после свидания с нею в саду Алексеевского равелина целовал землю: "Земля, земля, Матерь Пречистая!" И как Муравьев в последнюю минуту перед виселицей тоже целовал землю. Вспомнил предсмертный шепот его сквозь щель стены: "Не погибнет Россия, – спасет Христос и еще Кто-то". Тогда не знал Кто, – теперь уже знал.

Радость, подобная ужасу, пронзила сердце его, как молния: Россию спасет Мать.

Л. М. Ляшенко. "…В том смысл стоянья на Сенатской"

Декабристы были последними военными заговорщиками… Но они сделались первыми идейными революционерами.
П. Н. Милюков

Дмитрий Сергеевич Мережковский предпочитал изъясняться с читателями не столько стихотворениями или эссе (хотя последних написал великое множество), сколько романами-трилогиями. В малые литературные формы близкие его сердцу идеи просто не укладывались. Стихотворения и эссе при этом добросовестно исполняли вспомогательную роль, дополняя то, что было высказано писателем в романах. Следует признать, что идеи Мережковского были настолько обстоятельны, даже космологичны, что действительно требовали достойного обоснования. Чтобы получить представление об их масштабности, достаточно обратиться к названиям трилогий и отдельных романов. "Христос и Антихрист", "Смерть богов", "Царство Зверя" – не правда ли, говорящие наименования? Мережковский размышляет в них о вере и безверии, о принципиальной возможности построить идеальное государство, где все граждане и, что не менее важно, власти живут по совести и правде. Причем совесть и правда подразумевались одни, – те, что выражены в произведениях писателя, а все, что помимо них, – это от лукавого.

Попытаемся определить, в какой период времени, по мнению писателя, произошла "смерть богов" именно в России. Иными словами, когда история нашей страны была сбита "с круга", результатом чего стало искажение хода ее естественного развития. Д. С. Мережковский не отличается здесь оригинальностью, поскольку для него, как и для многих, все беды начались с Петра I, вернее, с того момента, когда великий император напрочь разошелся в видении будущего России со своим сыном Алексеем Петровичем. О том, что данный момент является своеобразной отправной точкой тревожных размышлений писателя, свидетельствует и соответствующее название романа Мережковского, в основу которого положен упомянутый сюжет, – "Антихрист (Петр и Алексей)". Думается, не надо пояснять, кто есть пособник врага рода человеческого в этом произведении.

Александр I. Гравюра с портрета Дж. Доу (1825).

Другие события XVIII в. не привлекли внимания Дмитрия Сергеевича, поэтому, пропустив их, он пишет пьесу "Павел I" и два романа: "Александр I" и "14 декабря". Судя по всему, именно эти моменты российской жизни показались ему наиболее важными, а то и определяющими дальнейшую судьбу страны. В общем-то с писателем трудно не согласиться. Последние годы XVIII столетия и первая четверть XIX в. явились весьма значимым этапом в истории России. Дело не только в судорожных метаниях монархов, правивших в эти годы, но и в том, что на игровом поле политической жизни страны появляется новый персонаж: – пусть и недостаточно внятно организованное, но тем не менее отчетливо ощущаемое общественное движение. Оно, естественно, начинает предлагать свое видение проблем, стоявших перед Россией, а значит, и выстраивать свои альтернативы традиционному развитию империи. Альтернативность же истории, т. е. множественность возможностей развития событий, – один из самых интересных сюжетов науки о прошлом, а потому крайне привлекательных для беллетристов.

Для нашего разговора особенно интересно, что "отмашку" к началу размышлений о путях развития империи дает не только что проклюнувшееся общественное мнение, а Зимний дворец, т. е. та власть, которая, казалось бы, как никто должна была быть заинтересована в сохранении статус-кво. И тут уж совершенно невозможно разобраться, что являлось первичным. То ли власть отреагировала на какие-то сигналы, шедшие из толщи российской жизни, то ли общество, ободренное внезапными движениями власти, начало активную мыслительную (и не только мыслительную) деятельность. Впрочем, так ли уж важно в данном случае лидерство и приоритет? Гораздо полезнее попытаться понять, что произошло в нашей стране в первой четверти XIX в. и каким образом произошедшее отозвалось в последующие десятилетия.

Итак, движение декабристов как повод для размышлений о зарождении самодеятельности общества, о разрушительности или, наоборот, конструктивности революционного движения. Мережковский в романе "14 декабря" резко сужает хронологические рамки событий, дабы сфокусировать внимание на самом, с его точки зрения, главном. Он начинает рассказ с момента смерти Александра I и заканчивает его расправой правительства с участниками восстания. Что ж, подчинимся автору, оставив за собой право, когда это понадобится, выйти за жесткие временные рамки и поговорить о явлении декабризма в целом или наиболее важных его составляющих.

25 ноября 1825 г. в Петербурге получили известие о том, что в Таганроге умирает император Александр I. И хотя на следующий день в столице отслужили молебен во здравие монарха, стало понятно, что наследник должен готовиться к восшествию на престол. Однако именно это в общем-то обычное для монархического государства событие вызвало панику в российских "верхах". Дело в том, что явными наследниками престола в тот момент считались двое, а тайно желающих занять престол или кем – то планируемых на место монарха находи – лось и того более. Хотя, конечно, если обратиться к закону, все выглядело не так загадочно. Но кто в России в критической ситуации станет обращаться за помощью к закону?

Подавив восстание декабристов, как стали называть первых русских революционеров, Николай I жестоко расправился с его участниками. Пятеро из них - П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский - были повешены, свыше 120 человек сосланы на каторгу и на поселение в Сибирь. Николай I беспощадно мстил своим политическим противникам. Активных участников декабрьского восстания 1825 г., выдержавших многолетнюю каторгу, он до конца своей жизни держал в Сибири.

Восстание декабристов не могло привести к победе прежде всего потому, что они сознательно отстраняли народ от участия в революционной борьбе с самодержавием. На Сенатской площади декабристы не прибегли к помощи народа. В. И. Ленин писал: «Протестует ничтожное меньшинство дворян, бессильных без поддержки народа».

Тем не менее революционное выступление декабристов против царизма получило в стране широкие сочувственные отклики. Вместе с декабристами осознали необходимость борьбы с самодержавием многие передовые люди того времени. Суровая расправа с декабристами встретила осуждение со стороны современников и пробудила горячее участие к жертвам царизма. Выступление дворянских революционеров дало толчок дальнейшему развитию освободительной мысли в крепостной России.

Восстание в Петербурге 26 (14) декабря 1825 г. вызвало острый интерес в Западной Европе. Сначала оно казалось очередной попыткой дворцового переворота и оценивалось исключительно под углом зрения его внешнеполитических последствий. Некоторые английские газеты не скрывали своих расчетов на ослабление влияния России.

Николай I поспешил дать событиям свое толкование. На приеме иностранных послов в Петербурге он объявил декабристов ничтожной кучкой «безумных мятежников», не имеющих никакой опоры внутри страны. Реакционная печать Западной Европы сразу подхватила эту официальную версию, соответственно изображая положение в России и рисуя поведение Николая I в героических тонах.

На страницах либерально-оппозиционных и радикальных газет и журналов Западной Европы появились более объективные суждения. Некоторые английские издания писали о серьезном революционном потрясении в России и высказывали мнение о слабости царского самодержавия, которое «перестало быть неприступным».

Восстание декабристов впервые продемонстрировало образец абсолютного альтруизма богатых и благополучных по отношению к бедным и обездоленным и готовность принять страдания ради них. Деятельность декабристов, их идеи стали исходными для последующих поколений общественных и государственных деятелей.

Я думаю, что скорей их можно назвать героями, чем преступниками. Несмотря на то, что все они были потомственными дворянами у них были благородные цели. Они хотели свергнуть самодержавие установить конституцию отменить крепостное право. Так же декабристы хотели чтобы каждый человек пользовался свободой. Декабристы в этом случае показали, что они на стороне простого народа, которого все время угнетали. Этот бунт дал начало освободительным движениям в будущем. А преступниками они остались только для царизма, который увидел в этом угрозу для своей власти и самодержавия.

На мой взгляд, декабристы дали толчок дальнейшим реформам Столыпина, который все же постарался воплотить идеи революционеров в своей аграрной реформе, также люди стали больше наблюдать и знать о том, какой образ жизни в странах Запада и стали воплощать это в России.

Конечно, для царской власти и части общества того времени декабристы были предателями, ведь основной их целью было свержение самодержавной власти царя. Также важно отметить, что их движение также имело массу негативных последствий таких как:

предполагаемое двойное цареубийство - сначала Александра I, а потом и Николая Павловича;

решение насильственно переменить образ правления, а в целях осуществления этого плана - намеченное убийство всей царской семьи, включая, конечно, женщин и детей;

убийства и избиение верных присяге солдат и офицеров; вскрытие с использованием поддельной печати князем Сергеем Волконским для целей Южного общества казенных пакетов (член масонских лож “Соединенных друзей”, “Трех добродетелей”, в ложе “Сфинкса” имел кинжальную степень избранного брата шотландской степени, в ложе “Александра” - шотландского мастера; кроме того, почетный член ложи “Соединенных славян”); и пр.

Все это забыли; забыли и странное, по меньшей мере, поведение главарей Северного общества во время “рокового дня”; забыли, как ярый конституционалист князь Трубецкой (член масонских лож “Трех добродетелей” и Соединенных славян”) валялся в ногах того, кого накануне величал "тираном"; забыли, как декабристы выдавали друг друга.

Но все же все это, как мне кажется, перекрывается тем, что декабристы, которых в основном представляли дворяне, были за простой народ и крестьян. Они были за свободу страны, хоть и не до конца были согласованы их действия и они были не готовы к революции, поэтому и провалились.

Таким образом, исходя из вышеизложенного, можно заключить, что кем являются декабристы героями или предателями, каждый человек для себя решает сам. Но я считаю, что предателями назвать их нельзя, все же не мало сделали они повлиял на дальнейшее развитие нашего государства.

190 лет назад, 25 июля 1826 года, в столице Российской империи были казнены декабристы-заговорщики. Если бы государственный переворот, который они планировали, удался, Россия была бы разрушена и ввергнута в гражданскую войну почти на сто лет ранее того, как это произошло в реальной истории.

Однако, если почти все «борцы за свободу», умывшие Россию в итоге кровью, на сегодняшний день справедливо оценены нашим обществом, то вокруг декабристов до сих пор сохраняется некий ореол романтизма.

Напрасно – один только пункт из главного документа заговорщиков «Манифеста Трубецкого» расскажет нам суть.

Там будет много красивых слов, но суть написана в самом конце. В перечислении того, что должно сделать некое «Временное правление»:

6. Уничтожение постоянной армии.

1825 год. Уничтожение армии. В интересах какой страны действовали заговорщики, имевшие такую программу? Не России, а Англии. Главного соперника нашей страны в течении всего ХIХ века (после разгрома Бонапарта).

Любопытно, что Временное правительство, пришедшее к власти в результате заговора и госпереворота Февраля 1917 года, выполнило этот пункт на двоих с большевиками. «Временщики» разрешили в армии пропаганду, уничтожили всякую дисциплину, а уже Ленин официальным декретом ликвидировал армию, как таковую.

Чтобы потом начать создавать новую – уже Красную. Но это совсем другая история.

А вашему вниманию предлагается материал постоянного автора ресурса сайт Артёма Ольхина из Донецка, который рассказывает нам о декабристах-заговорщиках.

Русская революция: от Николая I до Николая II
>
«Декабрист». С лёгкой руки ещё советской пропаганды это слово приобрело некий романтический шарм. Так, например, мятежному юноше, не знающему толком, против чего он протестует, могут сказать: «Да вы прямо как декабрист…». Ещё более драматический оттенок имеет термин «жена декабриста» — ведь это, дескать, какая храбрая женщина – вслед за мужем поехала в ссылку к чёрту на кулички! Штампы эти укоренились глубоко, и роль они играют исключительно негативную. Ведь выходит, что жила себе этакая группа мечтателей, восстала неудачно против царя – и на тебе. Пятерых повесили, около трёх сотен – осудили с разной мерой наказания, от лишения дворянства до ссылки. И вот получается, что всё это было напрасно, что ли. Хорошие ведь ребята были, мыслящие. Ну, подумаешь, царя убить хотели… Впрочем, давайте по порядку.

Теория заговора

В наше время над любыми выкладками, в которых фигурируют упоминания о деятельности обществ, находящихся в заговоре, принято потешаться. В ряде случаев это верно, но часто критики «теории заговора», как принято говорить в народе «вместе с водой выплёскивают и ребёнка». Так вот, в деле с декабристами заговор однозначно был. Более того, он замешан именно на причастности фигурантов к масонству – даже в украинских учебниках истории параграфы, посвященные тайным обществам и восстанию декабристов, идут друг за дружкой. Это неудивительно, ведь «Союз спасения» и «Общество благоденствия», предшествовавшие «Южному обществу» и «Северному обществу» позиционировали себя именно как масонские ложи, с использованием всей соответствующей символики: всевидящего ока, циркуля и т.д. Казалось бы – ну и что? Ведь после Отечественной войны 1812 года мода на всё западное, в том числе и тайные общества с головой захлестнула русских дворян, побывавших «на экскурсии в Париже». Но в том-то и дело, что это чёткий и однозначный маркер, ведь масоны, действовавшие до революции 1917 года в России, разделяли идеалы своих собратьев по «цивилизованному миру». И если французские масоны проводили тщательную, кропотливую работу по подрыву авторитета власти монарха в своей стране, то русские «братья» старались не отставать. Чего стоит хотя бы «Энциклопедия» Дидро, подготовившая почву для Великой французской революции! У русских заговорщиков «Энциклопедии» не было. Зато были другие документы, в которых необходимость цареубийства артикулировалась достаточно чётко. Так, в «Катехизисе» С.Муравьева-Апостола и М.Бестужева-Рюмина читаем:

« В о п р о с. Какое правление сходно с законом Божиим?

О т в е т. Такое, где нет царей. Бог создал всех нас равными и, сошедши на землю, избрал апостолов из простого народа, а не из знатных и царей.

В о п р о с. Стало быть, Бог не любит царей?

О т в е т. Нет! Они прокляты суть от него, яко притеснители народа...

В о п р о с. Отчего же упоминают в церквях о царях?

О т в е т. От нечестивого приказания их самих, для обмана народа...»

Любой человек, хотя бы поверхностно знакомый с основами Православной веры поймёт, что приведенная цитата – ни что иное, как попытка руководителей заговора манипулировать своими сотоварищами. Не зря же святой праведный Иоанн Кронштадтский говорил: «Демократия в аду, а на небе — Царство» . Но с другой стороны никаких сомнений в том, что заговор декабристов – от лукавого – и быть не может. Заглянем, хотя бы, в «Манифест», программный документ декабристов. Вот только некоторые из пунктов по «переустройству России»: «уничтожение бывшего правления, учреждение временного, до установления постоянного выборного». Чувствуете? Прямо 1917-м годом веет от этого! Идём дальше: «свободное отправление богослужения всем верам». Это, кстати, нормальный для масонов пункт: хочешь – ко причастию иди, а хочешь – человечину ешь, раз уж вера у тебя такая. А чего? «Великий архитектор» — он ведь для всех один. По крайней мере, так считают богоборцы. Пункт этот, когда всем можно всё, мы с вами смогли во всей красе прочувствовать в 1990-е годы, да и сейчас огромное количество сект, от иеговистов до родноверов-неоязычников, продолжает работать над расколом России. И вот он первый камушек – в «Манифесте» декабристов.

Отдельно стоит указать и такой любопытный шаг по «реформированию», как «уничтожение постоянной армии» . И это в России, которая воевала в течении всего девятнадцатого века! Нет никаких сомнений в том, что в случае успеха «братья» из Южного и Северного обществ могли добиться только одного результата – распада России. Ведь аналогичные меры, воспроизведённые уже другими масонами, вошедшими в состав Временного правительства февраля 1917 года, именно к этому и привели.

Дыры в истории

Итак, советская героизация движения декабристов сыграла злую шутку, последствия которой нам с вами расхлёбывать придётся ещё долго. Именно она легла в основу и либеральной мифологии с упомянутым уже в начале материала романтическим флёром: «Ах, декабристы не имели возможности защищать себя в суде!», «Ах, декабристы боролись за свободу своего народа…» Этой же «романтикой», кстати, движимы и современные «борцы с кровавым режимом» вроде Собчак и Навального. И, что закономерно, тысячу раз героизированные антисистемщики в итоге демонтировали и советское государство. Думали ли об этом историки из СССР, когда подгоняли декабристов под шаблоны «классовой борьбы»? Похоже, что нет.

К сожалению, интеллектуальная элита девятнадцатого века тоже не сделала должных выводов ни из событий декабря 1825 года, ни из казни заговорщиков, произошедшей 25 июля 1826 года. Например, государственный деятель, историк, поэт и литературный критик Пётр Вяземский писал: «По совести нахожу, что казни и наказания несоразмерны преступлениям…» Другие фундаментальные историки, работавшие на закате Российской империи и дожившие до революции 1917 года не то, что опасности в декабристах не рассмотрели – они даже их толком не изучили. Так, профессор Сергей Фёдорович Платонов в своём «Сокращённом курсе русской истории» само восстание и мотивы заговорщиков описывает буквально несколькими мазками. Зато очень большое внимание уделяет тому, как бунт декабристов повлиял на отношение Николая Первого к институту дворянства и… явно дворянам сочувствует. Как будто не за что было их наказывать.

Тот же подход видим у ученика Платонова, Евгения Францевича Шмурло, написавшего «Историю России 862 — 1917». Впечатление такое, что либеральный дух, пронизавший ко второй половине девятнадцатого века буквально всю Россию, смог просочиться даже в работы историков, которые в СССР были запрещены и причислены к «черносотенным».

В «Трудах по русской истории» Дмитрия Ивановича Иловайского событиям, связанным с декабристами тоже посвящено несколько абзацев, сухая констатация фактов. Но при этом именно он первым указал на «инородческий» характер революционного движения в России и утверждал, что русские революционеры – «слепое орудие в руках поляков и евреев». Во время революции 1905 – 1907 гг. Иловайский был членом черносотенных организаций, издавал право-консервативную газету «Кремль», но и он в декабристах ничего особенно угрожающего не рассмотрел.

Что же, все, кто в позапрошлом веке «проглядели» опасность революции и заразность её «духовных отцов», свою цену заплатили – на их глазах распалась великая держава, многие из них под этими обломками были погребены. Но мы-то с вами живём сейчас! Неужели и после второго крушения Родины мы не поймём, что любые преобразования, которые нам хотелось бы сделать в несовершенной системе (а государство, как и любое творение рук человеческих, будет несовершенным всегда) нужно делать по принципу «Не навреди!» Ведь иначе все ужасы 1917 и 1991 годов придут к нам снова. Давайте же сделаем так, чтобы русская дверь для рукотворных потрясений была закрыта всегда.

Евгений Шмурло, вынужденный покинуть Россию после революции писал: «…Между тем, достаточно ли любили Родину, всегда ли готовы были ради неё пожертвовать собою правящие классы, классы интеллигентные и масса народная, — те, чьи действия и поступки определили ход событий последних лет? Одни – всем своим поведением создавали условия благоприятные для революции; другие – сами толкали на неё, всемерно содействуя её появлению; третьи – первоначально слепое орудие в чужих руках, позже явились слепой разрушительной стихией. Одни цепко хватались за власть и ради неё забыли о Родине; другие – авторитет власти, и без того ею самою подорванный, роняли ещё более, и тоже не на пользу Родине; третьи – со своим грубо-эгоистическим, узко-утилитарным «моя хата с краю», «мы вятские, немец всё равно до нас не дойдёт», совсем не думали о ней и творили, хорошо не сознавая что творят. Послужит ли русскому обществу настоящее бедствие поучительным уроком и указанием на будущее? Вызовет ли оно к жизни те духовные силы, без которых не мыслимо наше возрождение? Станет ли Родина главным импульсом нашего поведения, сумеем ли мы подняться на ту высоту, на которой жертва перестаёт быть жертвою, но превращается в неотразимую потребность наших помыслов и нашего сердца?..»

Тут, пожалуй, и добавить нечего.

Артём ОЛЬХИН

P.S. Предыдущие материалы Артема Ольхина:

Жертвы апельсиновой болезни

26 декабря 1825 в Петербурге вспыхнуло восстание декабристов. Если снять с него стружку советской мифологии, можно увидеть много интересного.

Царь ненастоящий

На самом деле государственный переворот произошел не 26 декабря, а 27 ноября 1825 года. В этот день в Петербурге было объявлено о кончине в Таганроге императора Александра и новым императором был объявлен Константин Павлович, 2-й по старшинству после бездетного Александра. Ему поспешно принесли присягу Сенат, Государственный совет и вся столица. Правда, прав на престол Константин не имел, поскольку еще в 1823 году отрекся от престола в пользу Николая, что было оформлено и духовным завещанием Александра. Присягу Константину под давлением военного губернатора Милорадовича принес и Николай.

Однако уже 3 декабря Константин от короны отказался. То ли в Петербурге все решили переиграть, то ли потому, что Константин побоялся разделить участь своего отца Павла I, якобы он сказал: «Удушат, как отца удушили». Законным наследником престола был объявлен Николай. Все происходящее, конечно, происходило в атмосфере строжайшей секретности и породило массу слухов.

Кто дергает за ниточки

Присягу новому императору назначили на 14(26) декабря. К этой же дате приурочили свое выступление декабристы, ранее себя ничем не обозначавшие. Внятной программы у них не было, идея была такая – вывести в этот день полки на Сенатскую площадь, чтобы не допустить присяги Николаю. Главный заговорщик – назначенный диктатором князь Трубецкой на площадь вообще не пришел, вполне возможно, что назначение произошло задним числом. Координации не было практически никакой, Рылеев метался по Петербургу, "как больной в своей постели беспокойной", все делалось на авось. Смотрится довольно странно для тайного общества, действующего несколько лет, охватившего значительную часть военной элиты, имеющего разветвленную сеть по всей стране.

Оранжевые технологии

Для вывода войск использовались классические технологии, сегодня бы их назвали оранжевыми. Так Александр Бестужев, придя в казармы Московского полка, уже готового к присяге, начал уверять солдат, что их обманывают, что цесаревич Константин никогда не отрекался от престола и скоро будет в Петербурге, что он его адъютант и отправлен им нарочно вперед и т.д. Увлекши таким обманом солдат, он вывел их на Сенатскую площадь. Таким же образом на площадь были выведены и другие полки. В это время на площади и около набережной Исакиевского собора собрались тысячи людей. С простым народом работали попроще, распустили слух, что законный император Константин уже едет в Петербург из Варшавы и взят под арест близ Нарвы, но скоро войска его освободят, и уже через некоторое время возбужденная толпа кричала: «Ура, Константин!»

Провокаторы

На площадь тем временем прибыли полки верные императору Николаю. Образовалось противостояние: с одной стороны – мятежники и подстрекаемый народ, с другой – защитники нового императора. Пытавшихся уговорить мятежников вернуться в казармы офицеров, толпа закидала поленьями из разобранной поленницы возле Исакиевского собора. Один из мятежников - герой Кавказской войны Якубович, пришедший на Сенатскую и назначенный командующим Московского полка, сослался на головную боль и исчез с площади. Потом он несколько часов стоял в толпе около императора, а затем подошел к нему и попросил позволения пойти к бунтовщикам, чтобы уговорить их сложить оружие. Получив согласие, он пошел к цепи парламентером и, подойдя к Кюхельбекеру, сказал вполголоса: «Держитесь, вас жестоко боятся», - и удалился. Сегодня на Майдане его бы записали в титушки.

"Благородный" выстрел

Однако скоро дело дошло и до столкновений.. Генерал Милорадович отправился к бунтовщикам на переговоры и был убит выстрелом Каховского. Герой Каховский, если посмотреть на него через увеличительное стекло, окажется весьма интересной личностью. Смоленский помещик, проигравшийся в пух и прах, он приехал в Петербург в надежде найти богатую невесту, но это ему не удалось. Случайно он познакомился с Рылеевым и тот втянул его в тайное общество. Рылеев и другие товарищи содержали его в Петербурге за свой счет. И когда пришло время платить по счетам благодетелей – Каховский, не раздумывая, выстрелил. После этого стало ясно, что договориться уже не удастся.

Бессмысленный и беспощадный

В советское время был создан миф о несчастных страдальцах - декабристах. Но почему-то никто не говорит о настоящих жертвах этого бессмысленного бунта. В то время как среди членов тайных обществ, заваривших эту кашу, убитых было немного, всю прелесть картечи ощутил на себе простой народ и втянутые в бойню солдаты. Воспользовавшись нерешительностью мятежников, Николай успел перебросить артиллерию, по восставшим выстрелили картечью, народ и солдаты бросились врассыпную, многие провалились под лед и утонули, пытаясь переправиться через Неву. Итог плачевен: среди черни - 903 убитых, малолетних – 150, женщин – 79, нижних солдатских чинов – 282.

Всё тайное...

В последнее время набирает обороты следующая версия причин мятежа. Если пристально вглядеться - все ниточки ведут к Константину, в котором и можно видеть истинного заказчика. Декабристы-революционеры, хранившие в столах бумаги о переустройстве России, принятии конституции, отмене крепостного права, почему-то начали заставлять солдат присягать Константину. Зачем люди, выступающие против монархии, это делали? Может быть, потому что их направлял тот, кому это было выгодно. Неслучайно Николай, начав следствие по восстанию, а он лично присутствовал при допросах, сказал, чтобы не искали виновных, но всякому давали возможность оправдаться, уж он-то наверняка знал, кто за этим стоит, и не хотел выносить сор из избы. Ну и еще один конспирологический и красноречивый факт. Стоило только Константину выехать из Варшавы после очередного восстания поляков и оказаться в Витебске, как он вдруг заболел холерой и через несколько дней скончался.